Она, видно, не в ладах с собой.
Что ты несешь? Она была партизанкой, подрывала линии связи.
И что же? Ей-богу, странная какая-то, от ее взгляда я ощутил, будто бегаю босиком по голым камням.
Она была в плену.
Видать, умом и тронулась. Вот она на тебя глаза уставит, а сама точно вглядывается куда-то назад, словно смотрит в прошлое и не может выбраться из трясины.
Дурья твоя башка, такие, как она, освободили страну от оккупации, а война, известное дело, меняет людей.
Все равно жуткая она, эта Эвелина.
О чем спор? Об Эвелине Торре. Странная, говорите? Ну так я вам сейчас все расскажу. Эвелина родом из моей деревни в Пьемонте. Там же к ней и посватался Роберто Кавальери, эх, молодость, молодость. Влюбил он ее в себя, а она до Роберто других мужчин и не знала. А он сердцеед был известный, ни одна не могла устоять, вот провалиться мне на этом месте. Мы все думали, наиграется с ней Роберто и бросит, как бывало не раз, но влюбился он в нее, и, видно, серьезно. Поженились. Родили сына, а потом война… Оставили сына Чезарине — матери Эвелины, а сами партизанить. И что бы вы думали? Знавал я Эвелину простушкой, а в партизанах она вся прям распустилась, как цветок, и похорошела, и смотрите, смотрите — статная какая, хоть и одета неброско, а порода чувствуется. Героиня. А стала она такой знаете почему? Не знаете. А потому, что хотела быть ровней мужу, вот как! Уровню его она хотела соответствовать, вот оно как. И ради него рискнула жизнью и оставила сына.
Нет, ради страны и общего дела.
Ну-ну, пусть будет так.
И в плену была?
Была-была, недолго, правда: вовремя ее спасли. Но шрам на лице остался — замечали, как прячет под прядью правую щеку? Шрам скрывает. А вообще, скажу вам, все женщины немного странные, а если женщина и не странная, то, значит, она вообще тронутая.
Опять собрались! А ну, по местам, бездельники! Ишь ты, языками они тут молотят!
Слух Карло схватывал обрывки злословных фразочек, но на то-то он и рынок — рождает во чреве своем расхожие враки и неправды, этому его учила бабушка Чезарина, самая скандальная продавщица поленты во всем Пьемонте. Да, сегодня мама немного рассеянна, но ее можно понять, ведь с ней сорванцы, за которыми нужен глаз да глаз. Еще попадаются всякие шапочные знакомые: их следует выслушивать из вежливости, поддакивать и смеяться над пресными шутками — таков этикет. И как тут выйти из положения? Да вдобавок чертова жара, что, кажется, запросто подпалит тебе волосы. От этого зноя уже кто-то грохнулся в обморок, у кого-то испортилась выпотрошенная рыба, а на лице торговки оливковым маслом синьоры Валентины пудра смешалась с потом, усеяв ее рожицу мучнистыми волдырями. В конечном счете, черт с ними, с этими пересудами, но вот мимо Валентины, сдавшей «поэта за решеткой», Карло пройти не мог. Переживание случившейся несправедливости не давало ему покоя.
25
Тот жаркий день готовил Карло не одно испытание. Но двигатель главного испытания запустился искрой, выбитой Алфеем Куаранта из своего младшего брата Микеле, предводителя шайки «детей дуче».
Отчий дом братьев Куаранта пребывал в упадке. Дом был осквернен за преступления отца против народа Италии. В разгромленной обысками столовой Алфей расположился на отсыревшей перине. Юноше недавно стукнуло двадцать, он был высок, хорошо сложен, имел кудрявые волосы, а лицо его светилось греховной красотой с утонченными чертами, словно списанными с «Давида» Верроккьо. В своей белой рубахе с оттопыренными рукавами он напоминал разорившегося аристократа эпохи рококо. Упадок и бардак в родных стенах были ему невмоготу, но сейчас он был пьян, и озлоблен, и оживлен. Сейчас трещавшая по швам жизнь его не трогала. Он просто купался в испорченной роскоши, наслаждаясь битым фарфором на столах, изгаженными скатертями, разбросанной и тут и там одеждой высшего качества. Он пресыщался переливавшимися запахами материнских духов и разбитой старинной мебели, от которой исходили прелые ароматы створоженного клея. Свежесть заброшенного сада за стенами сюда не просачивалась, юноша желал быть закупоренным с этими запахами, они пробуждали в нем сочувствие к себе. Он хотел пропитаться эстетичностью изгнания, навязанного отшельничества — так рассуждал его затуманенный ум. Причудливым образом Алфей хорошо вписывался в царивший вокруг хаос — казалось, он и сам был бронзовой статуей, над которой поиздевались вандалы. Он полулежал в сонной позе, уперев локоть в пол, подобно палестинскому нищему, пробуждающемуся к жизни. С самого рождения тело его тронула сила, душу тронула заносчивость, а вот ум остался не тронутым никакими способностями, и никто еще до вчерашнего дня не сбивал с него спесь.