Алфей пил кьянти из отцовских запасов и, несмотря на изысканную наружность, вел себя развязно и сипло орал, надрывая глотку:
— Мавр, где ты, мой Мавр?!
Микеле, прозванный так старшим братом за сильно смуглую кожу, стоял напротив, словно бесхребетная прислуга. Деспот Алфей — это вся родня, что осталась у Микеле: остальное семейство за пособничество режиму Муссолини было арестовано.
— Я здесь, брат, — отозвался мальчик.
— Мой Мавр! — Алфей поставил бутылку кьянти, обхватил руками голову и, рыдая, завыл, как раненый. — Мы совсем одни, мой Мавр, мать забрали, отец расстрелян, а мы тут сидим сиднем и даже пальцем не пошевелим! — Глаза его были тусклы, как свет зимней зари в тумане. Он впился этим бессмысленным светом в брата, опустил руки, уперев их в пол, точно пытался прыгнуть как лягушка, и закричал, разбрызгивая слюни: — Ты мог бы предложить план спасения матери: «вытащим ее так-то или так-то», но нет, сидит он, как раб, и ни одной идеи.
— Что мы можем сделать? Штурмовать тюрьму? — возразил Микеле.
— А ну-ка, братец, иди сюда, давай-давай, не дрейфь. — Лицо Алфея натянулось в полуулыбке. И теперь это было даже не лицо, а полотнище, сшитое из дырявых тряпиц и натянутое на палки, — такую состряпал он мину.
Микеле послушно приблизился и тут же схлопотал ощутимый удар ниже пояса, он согнулся пополам и падающим канатом скрутился у ног тирана. Боль отобрала дыхание, отчего он захрипел, как столетний дед, поперхнувшийся костью. А Алфей по-дружески, но крепко обнял его за шею, и в этом действии младший брат усмотрел сатирическое унижение. Ему казалось, что его раздели донага, вымазали куриным жиром и выставили на потеху под куполом шапито. Алфей издевался над ним ежедневно, но в основном это были грязные шуточки да колкости, но прими он лишнего — и Микеле доставалось сполна. Ревность старшего к младшему держалась стойко даже после исчезновения родителей.
— Мавр, Мавр… — Алфей раскачивался с зажатой головой брата в задумчивости, будто не мучил, а утешал его. — На меня вчера плюнула прачка с соседней улицы, та, что выболтала о друзьях отца. А я, как убогий, я даже ничего ей не ответил. Стерпел. Утерся. Пожалел сам себя и пошел дальше. Если я хоть что-то бы сказал, то пришли бы они.
— К-к-кто?
— Птицелов со своими Задирами. — Алфей ослабил хватку. — Этим ребятам только дай повод. — И вдруг его осенило: — Знаешь, когда я бью тебя, мне становится легче, ты будешь моим мальчиком для битья. Да-да, Мавр, и не смотри так, бить мне больше некого.
— Если я притащу вместо себя другого, ты перестанешь меня трогать? — Микеле привстал на колени. Он все еще держался за пах и выдавливал слова сквозь всхлипы. Он не мог растолковать себе, с чего у него родилась эта мысль, привести кого-то на откуп, но что сказано, то сказано.
— Не испытывай мое терпение, Мавр. Не выдумывай чепухи. Правда, я и не прочь провести над кем-нибудь конфирмацию, — Алфей сотворил жест, будто перекрестил брата.
— Так перестанешь меня бить или нет?
— Черт с тобой, перестану, клянусь. — Красивое лицо помрачнело, он осознал, что завтра у него будет раскалываться голова.
И Микеле рванул на свежий воздух. Подавленная воля, чувство ненависти и тянущая к земле боль в чреслах рвали и метали его самолюбие. Брат был ему противен, он становился пьяницей и был неважным опекуном, но в то же время им следовало держаться вместе, ибо в Алфее текла хоть и грязная, но родная кровь. И эта дисгармония между ощущением родственной связи и неприятием личности брата неизбежно накаляла злобу Микеле. Злобу, что извергалась расплавленной лавой и неслась со склонов, сжигая, перемалывая, разнося в щепки все на своем пути. В такие минуты он готов был драться в одиночку хоть с десятью, хоть с двадцатью партизанами или «сопляками Италии». Только бы выпустить пар. Найду, найду, твердил он себе, пусть подавится. Но что потом? Алфей изобьет кроткого паренька, а дальше? Алфей не из тех, кто держит слово, он продолжит издеваться над Микеле, а постоянно отлавливать хлюпиков по подворотням попахивает маньячеством. Да и не в таком они положении, чтобы вообще позволять себе эти фокусы. Может, зайти с другой стороны? Привести ему невинного ангелочка — уж на ангелочка-то рука не поднимется. Вдруг чистая душа смягчит придурковатый склад Алфея? Поколебавшись, Микеле созвал всех «детей дуче» и скрепя сердце наказал искать и выискивать кого-то, кто смотрелся бы безгрешно и трогательно, подобно кролику на подушках. Микеле не был жестоким человеком и не имел садистских наклонностей, но страх перед непререкаемым авторитетом старшего брата держал его за горло и вытряхивал из него неблаговидные поступки да порождал неоднозначные идеи. Он рос уязвленным в правах человеком, уязвленным родной кровью во многих отношениях.