Молчание. Время тянулось медленно.
«Хм», — хмыкнул кто-то. Но Валентина препиралась, держалась своей версии. Да он же болван, лентяй, спьяну и не такое увидит и не такое порасскажет. А она человек нравственный и молится за всех горожан, когда ложится спать. А постоять за нее некому, разве что внучку, но он пока способен только мочиться в кровать, живет как рыбка в пруду. Помоги ей, Господи! У нее потекли большущие слезы размером с гранатовые зерна. На слезы она не поскупилась.
Посетители рынка опять впали в раздумье. Надо обмозговать. А какие у нее заслуги? Значит так: дает в долг, но под серьезный процент… На этом перечисление заслуг заглохло. Многие из собравшихся были ее должниками. Как-то все совсем стало двояко, и непонятно, и вообще…
Эвелина, наблюдавшая за перебранкой, хотела одного — оказаться подальше, в укромном месте со своим секретиком. Вчера Карло ничего не рассказал ей о происшествии, и это обстоятельство не давало ей правильно рассудить, что к чему. А должен ли он был ей что-то рассказывать? Она, право, не знала, но сегодня он вырос в ее глазах, и она зауважала его зрелость в отстаивании честного имени невинно осужденного. Похоже, адвокат растет, и все происходящее как нельзя лучше соответствует выбранному им пути.
И вот посреди собрания возник новый свидетель — брат расстрелянного поэта. Мужчина пятидесяти лет, в простецкой майке, с излишне разжиревшим лицом. Сперва секунду-две он стоял рассеянный, точно забыл подготовленную речь, но затем, скаля зубы, заболтал без умолку. И хотя местами его заносило в дебри, но из сбивчивого монолога стало ясно, что на днях мужчина перебрал и проболтался торговке Джине о непутевом брате, преподававшем дочери Майораны литературу, а как Джина распорядилась этими сведениями — одному Богу известно, так он и сказал. Затем он раскланялся и без каких-либо сожалений и раскаяний исчез так же загадочно, как и появился. Поминай как звали. Похоже, Провидение держит подобных господ за пазухой и при случае ради торжества справедливости выпускает их побродить по окрестностям, дабы был порядок.
Та-ак!
Ну, тут дело ясное!
Сколько они посулили вам, синьора Джина?
Мне? М-мне? Да я не успела… я… это все она. Она это все… говорю вам… клянусь распятием, она сдала.
Валентина не знала, что и сказать. Средь бела дня ее уличили в поступке Иуды, и этот образ укоренится в умах навечно. Масло перестанут покупать, она обнищает, внука сдадут в дом сиротки. Боже милостивый! Ее надменный взгляд поостыл, и впервые за много лет ей овладела тревога. Слова оправдания вертелись на языке, но она сочла их слишком неубедительными, вычурными, такими словами не отбиться. Но что сделают люди? Поколотят ее? Прогонят с рынка? Освистают и бросят в канал? Да тут уже по лицам понятно, что у них кулаки чешутся, это люди того же сорта, что и она: если видят, что ты оступился или, еще хуже, был пойман за руку, то все, пиши пропало — растопчут, размажут, выжгут клеймо на лбу. Надо действовать немедля!
И вдруг ум ее просиял.
Несмотря на тучность своего старого тела, она выпорхнула из-за прилавка с необычайной легкостью, упала на колени посреди толпы и, сцепив ладони, обратила просоленное слезами лицо на церковь Сан-Кристофоро, что стояла на противоположном берегу. Синьора Валентина оказалась очень набожной. Нараспев ревущим басом она принялась цитировать Святое Писание, каяться и даже, преисполнившись религиозным воодушевлением, пару раз ударилась лбом о землю так, что наградила себя двумя приличными шишками, божьими подарками, так сказать. Но самое главное — она несколько раз процитировала строки из «Отче наш», где говорилось о прощении долгов. Она призналась в своем грехе и в качестве искупления прощала долги заемщикам своим — с этого дня никто не должен ей. Господь ведь учит всепрощению.
Одобрительный лепет прошелестел среди зевак, кто-то даже потирал руки, кто-то с облегчением выдохнул, а особо расчувствовавшийся синьор с косыми глазами назвал Валентину новым святым Франциском (синьор был должен ей больше остальных, и этот день стал для него воистину заветным днем). И Джина сунулась к ней, чтобы обнять, но при виде товарки лицо Валентины посерело, она отшатнулась и скорчила гримасу. Предательница! Предательница Джина, как ты могла?! Однако кто-то все равно предлагал выпороть поклепщицу. Что? Наказывать ее после такого искреннего раскаянья, нет, для общества это было неприемлемо, не по-христиански и все такое. Она заслужила прощение, и баста! Карло все сделал правильно, он честный человек и достоин уважения. На том и порешили. Постепенно все затихло, и мало-помалу народ разошелся. Валентина еще плакала какое-то время в одиночестве, но некому было утешить эту старую тетеху.