Наконец на перекрестке их поглотил шум сыплющегося камня, и зажужжали дрели, и жесткая дрожь отбойных молотков ударила по ногам: где-то поблизости возводили стены или разбирали завалы. В воздухе держалась строительная пыль. В сером облаке нахально просигналил клаксон, и ребята, откашливаясь, сошли на тротуар. Сил на бег не было, нужно отдышаться, дать ногам покоя, а еще кололо в правом боку, и цементный порошок всасывался в легкие. Что теперь? Карло схватился за голову — хороши герои, прозевали сестрицу, олухи! Да в этой мгле дальше носа и не видать! И случилось чудо: вдали ударил колокол — и где-то совсем рядом прошелестели сотни крыльев вспорхнувших с выщербленных булыжников птиц. Пыль развеялась, и Карло разглядел краешек знакомого платьица, что юркнуло за угол. Спасибо, Пресвятая Дева!
Массимо! Туда! Скорее!
Друзья свернули за высокую стену и попали на пустырь, где ржавая краска разливалась по контурам разбросанного хлама — отработанных запчастей да драных шин в сорняковых объятиях. Эх и занесло же их к черту на рога! Здесь не светило солнце, здесь, возвещая приближение дождя, сгущались темно-серые тучи. Становилось ветрено. На открытом поле воздух пах озоном, а значит, гроза змеилась вдоль порога и гром вот-вот заколотит в двери.
Сильвия, растерянная и напуганная, стояла в компании двух «детей дуче». Девочка переминалась с ноги на ногу и, сжавшись от волнения, тихонько всхлипывала, беспокойно жмурилась и утирала кулачком слезы.
Они за это поплатятся!
За руку ее держал Бартоломео — самый никчемный и презираемый среди своих и чужих. Бартоломео был жесток и, он гордился своей тяжеловесной челюстью и тем, что никогда не видел снов. Он много слышал про эти сны, про эти диковинные картинки, что-то наподобие бесплатного кино. Их показывали всем, а он был обделен, а значит, избран природой, значит, огорожен от всей этой мягкотелой несуразицы. Он понимал и признавал животную силу. Ходили слухи, что по воскресеньям он отлавливает голубей и ради потехи отрывает им крылья. Еще поговаривали, что он живет, как собака, где-то на отшибе, среди сорной травы и нарубленных камней. В любом случае он был противоестественно огромен для своего возраста, обладал буйволовой шеей, руки его были длинными и жилистыми. Правда, никто, и даже сам Бартоломео, не подозревал о его врожденной способности к пению — поразительный баритон, квинтэссенция всех баритонов. В его голосе могло воплотиться чистое движение воды, точно его связки осенил ангел-пастушок, виртуозно играющий на свирели на радость небесным стадам. Но этот дар так и останется запечатанным до смерти в грубом, жадном до простых удовольствий теле.
Бартоломео был зачат знойной ночью в шуме темных кипарисов и против воли своей матери, а на коленях его качал не родной отец, а человек, который так звался. Тот человек избивал «отпрыска» за малейшую шалость. «Отец» знал. Бартоломео догадывался и взращивался с ощущением собственного ублюдства. Когда его «отца» забрали, а сам он по несправедливости был принят в касту проклятых детей, мать заверяла его, что он отпрыск некоего человека, который был партизаном, а ныне является одним из руководителей города. Она ходила на прием к этому человеку, но вернулась в слезах и с синяками на бедрах. Она вернулась не с пустыми руками, она вернулась с баночкой кофе, двумя пачками папирос, куском говядины, завернутым в бумагу, и парой новых туфель на шпильках. Ее визит ни на что не повлиял, однако ее попросили навещать высокие кабинеты почаще. На вопрос Бартоломео, как прошел разговор, она наградила его добротной пощечиной и прорыдала весь вечер. И в тот же вечер душа Бартоломео очерствела бесповоротно, с каждым днем безвозвратно погружаясь во тьму шелестящей кипарисовой ночи.
Второй известный мерзавец — это слащавый, хиленький, но хитрый Теофил, скользкий слизень, принадлежавший к такому племени людей, которые думают только о личных потребностях и преспокойно могут бросить свое весло при академической гребле, если вдруг им вздумается промочить горло. Он много рассуждал, но мало предпринимал и потому получил прозвище Оратор.
Дурная встреча, все это дурная встреча.
— Заблудились? — Теофил подтолкнул напарника вперед, но сам не шелохнулся.
Карло посмотрел на Сильвию. Она дрожала, как мышонок. Сегодня она принарядилась для выхода в свет и на рынке призналась ему, что перед сном долго устраивала на одеяле косички, устраивала их и так и эдак, а они все не устраивались, и она не выспалась. Такая вот душещипательная история. Его сердце защемило, но сейчас главное — не терять голову.
— Неверный путь выбрали, — сказал Теофил.