Сперва Микеле врезал противнику ногой в живот — Карло почувствовал, будто внутри провернули горящее поленце, и его затошнило. Потом Микеле нанес удар в голень, как по мячу, — старый прием французских моряков. Карло отставил ногу и закрыл руками голову. Но когда Микеле приблизился, Карло вошел в клинч и ударил его коленом в бок, а затем еще раз и еще раз. Удары были слабыми, и Микеле решил вмазать как следует — пора бы уже поставить точку. Он схватил «сопляка Италии» за плечи и отшвырнул в сторону — они расцепились. Микеле Куаранта приблизился и замахнулся правой, но Карло сделал выпад и нанес удар головой. Он попал в переносицу. Микеле отпрянул и отвернулся. И все ахнули. Он схватился за лицо, и кровь побежала сквозь пальцы. Больше продолжать он не мог. А Карло, несмотря на побои, оставался на ногах.
Загрохотали облачные каменоломни, и тишину разорвал гром, раскатистый, оглушительный, извергнутый из небесного карьера. Воздух сотрясся. Залязгали, заплясали взблески сабельных молний. И с бездонно-дремучего рыхлого синего свода полился холодный ливень. Вода забарабанила по разбитым физиономиям, разводя вокруг слякоть. За пару минут пустырь погрузился во мрак и грязь, и почуялся запах взрыхленной земли. Но никто не смел расходиться. «Дети дуче» растерялись: впервые их лидер был повержен. Фигура Карло показалась им зловещей: беспорядок на лице, взгляд тигриный, сосредоточенный, кулаки опухшие, но крепко сжатые, и не кулаки это, а кувалды. Он стоял во всем блеске грозовых вспышек, он был точно орудие судьбы, точно вестник с той стороны, что явился провозгласить в огромном зале: «Ваши боги от вас отвернулись».
— Кто еще хочет?! — прокричал Карло.
Тишина.
Молчание.
— Я хочу домой, — вдруг жалобно промямлил Теофил.
И Бартоломео был не против отправиться восвояси. Он лежал на спине и сквозь щелочки опухших век смотрел в темное небо. Он лежал и не думал ни о чем. А дождь капля за каплей смывал кровь с его лица и промывал рану на лбу. Благословенный дождь.
Микеле слегка прикоснулся к переносице и отдернул руку — вот дьявол! Его ребята смотрели на него со строгими лицами. «Что нам теперь делать?» — безмолвно спрашивали они.
Тишина длилась долго.
Дождь бил по лужам.
Как странно, но Микеле одновременно с горечью вдруг почувствовал свободу. Этим поражением он снял с себя все обязательства. Алфей не простит ему позора. И стая теперь изгонит его. Неважно. Он больше не должен никому и ничего. Равнодушным взглядом он окинул и Карло, и «детей дуче». Он заметил, как поодаль старый пьяница упал со скамеечки аккурат в лужу, и Микеле улыбнулся. Но эту улыбку никто не понял. Он не сказал ни слова, а только вышел за ряды товарищей и исчез за стеной плотного дождя.
В молчании разошлись и остальные. Для них все это было малопонятным действием.
Но никто не помог Бартоломео. Даже обмочившийся Теофил не помог ему. А Голиаф все лежал и смотрел на дождь. И дергал веками, когда капли падали ему на глаза и смешивались со слезами. Он стал рассуждать о снах. Какие они бывают? Сны летние, сны мартовские, сны предрассветные, а бывают сны вскипяченные?..
Наконец появились «сыны Италии» — все, кого удалось собрать. Прибежали как раз вовремя. Были тут и настырные братья Риччарди: «Ну что, зададим им трепку?!», и любитель помахать дубинкой Энцо Морелли: «Всех покошу!», и задиристый Бьяджи: «Где эти голодранцы?!», и даже «болельщик» Сесто, что никогда не дрался, но был горазд на подсказки: «Наступи ему на ногу! По корпусу работай, по корпусу!» Массимо и Сильвия тоже были тут.
— Мы победили, — сказал Карло.
— Но как? — спросили друзья.
— Микеле получил взбучку, он ушел.
— А остальные?
— Они последовали за ним.
— А эта дылда Бартоломео? Это ты его?
— Да, но сначала с ним поработал Массимо.
— А затем? Ты его отлупил один?
— Один, вы слишком долго спешили на помощь, — с натугой улыбнулся Карло.
Так было развенчано заблуждение о непобедимости «детей дуче».
И «сыны Италии» тоже покинули поле боя. Под дождем остались лишь Бартоломео и пьяница вдалеке, что упал со скамеечки.
Вскоре Голиаф смог подняться. Мысли путались. После каскада ударов он получил сотрясение. Но это его не беспокоило. Больше его беспокоил голод.
Со временем Бартоломео станет промышлять уличными грабежами, и через несколько лет его найдут знойной ночью задушенным среди шумящих кипарисов, в которых путался легкий ветер. Именно среди этих кипарисов он и был зачат против воли своей матери. Кто был его отцом, останется тайной. И все же жаль, что мир и залы оперных театров так и не насладятся магией его всепокоряющего голоса. Если бы «поэт за решеткой» остался жив, то написал бы красивое стихотворение о соблазнительнице, чьи алые губы зовут из чувственной заводи. И на эти стихи знаменитый композитор сложил бы бесподобную песню, и Бартоломео, исполнив ее, навсегда бы увенчался мировой славой. Овации! Аплодисменты! Ах если бы… если бы…