29
Карло еле держался, но все же шел сам, пусть и опираясь на товарищей, — Карло Кавальери победитель! Достойный сын Роберто Кавальери! Он был горд чрезвычайно. В голове хозяйничал сумбур, и шатало его, но победа того стоила. Он справился один, надавав тумаков подлым врагам. Ух и возгордился же он своими успехами, а на товарищей поглядывал с превосходством, но как бы не всерьез, как бы в шутку, но и как бы ставя себя выше других — до того горделиво косились его радостные глаза. Ничего, в минуты ликования можно и распустить хвост — заслужил.
Сильвия же хлопотала возле него, и утирала с мордахи кровь, и все корила себя и извинялась за свою глупость и наивность. «И как тебя угораздило пойти с этими оболтусами?» — «Они пообещали подарить мне куколку». — «Куколку? Эти два страхолюда?» — «Угу». Сильвия, словно прося прощения, робко повела плечиком — нашла время кокетничать. К счастью, все закончилось благополучно… Ну до чего же она была очаровательна, эта дуреха, благослови ее Господь.
По пути домой в одном из темных переулков Карло впервые увидел ее — красную розу, что лежала на резной скамье под закрытыми окнами. Роза под дождем. Она была изящна, сочна, молода, без обертки, обнаженная в своем триумфе Прекрасного. Одинокая, как сумрак, но сияющая, подобно блуждающей искре погребального костра. Она, словно пылающее сердце, рассеивала дождливую серость. Она казалась Карло чем-то наподобие самых интересных строк мудрой книги, и в этом заключалось все ее существо. Он не был способен объяснить те эмоции, что она вызвала в нем, но образ алого бутона под дробью бессердечных капель запал в его душу глубже, чем радость от одержанной победы. Ее глубокий цвет навеял воспоминания об одиночестве в доме бабушки Чезарины, которая однажды оставила его одного. Тогда правила ночь, а луна была такой огромной, красной и пугающей, что он закрыл все окна, и шторы, и ставни, лишь бы луна не смотрела на него, лишь бы она не пробралась в дом и не привнесла под крышу жизненной пустоты. Луна — путеводная звезда отчаяния. Отчего же прекрасная роза пробудила неприятное воспоминание? И кто оставил ее в плену обшарпанных стен?
Дальнейшее Карло помнил смутно. Был уже вечер, когда его привели домой. Эвелина чуть не лишилась чувств, увидев разбитую мину сына. Но при этом он не скрывал своего торжества и просил друзей подтвердить, что он, Карло Кавальери, сын Роберто Кавальери Сокрушителя, сегодня после полудня на пустыре проделал главарю «детей дуче» отличнейший массаж лица. Однако сопровождающая его компания скоропалительно дала деру. Чао, Карло! До встречи на свободных улицах!
Мама умыла его, но в этот раз нотаций не читала. Она больше беспокоилась за его посиневшие руки: уж не переломал ли он себе пальцы? Завтра она пригласит доктора. Но сын не жаловался на боль, он только хотел спать. И она постелила ему свежую простыню, взбила подушку и укрыла тонким одеяльцем. И он видел старые сны о тех же пашнях, и мшистых камнях, и зеленых лугах, где трудились честные крестьяне. Но теперь в этих снах огромная туча прошла мимо и дождь не погубил эту райскую землю.
Позже пришел отец, он не шумел, он не будил сына. Он знал, что сон, в котором пребывает Карло, — это инструмент преобразования его характера. Гусеница превращается в бабочку, мрамор — в скульптуру. В серьезных жизненных испытаниях характер либо ломается, либо крепнет и взрослеет, пройдя через душевный переворот. Роберто верил — его сын проснется другим человеком. Роберто пообещал себе не наказывать его за драку. Роберто будет им гордиться, ведь он все прекрасно понимает, а понимать и принимать стремления своего ребенка — это верх истинного воспитания. Но доходит эта простая истина не до каждого родителя.
30
Была ночь, когда Микеле вернулся в родной дом. Алфей все еще пребывал в столовой, где перед ним в горлышке початой бутылки догорала свеча. На ее огонек он смотрел исподлобья, как горный баран смотрит на непреодолимый уступ. Как и утром, брат лежал на полу, на отсыревшей перине. «Ничтожная личность, — подумал Микеле. — Почему я потакал твоим прихотям? В этом свете умирающего пламени часть твоего лица и темнота — это словно единое целое, словно ты — это мерзкий детеныш ночи. Как же ты нелеп при этом свете — размазанный, ухмыляющийся, пьяный. Ты не представляешь из себя ничего, ты лишь мешок, набитый свинством. Я всегда боялся не тебя, а собственного представления о тебе. Но ты не страшен, ты не могуч, ты лишь мерзость в сырой комнате, где плещутся отзвуки уличного дождя. Почему я не видел тебя таким раньше?»