Вдруг свеча погасла, и Алфей исчез. В глазах братьев стало темно.
— Мой жалкий Мавр, — простонал Алфей. — Привел ли ты мне кого-нибудь?
— Этого не будет, — сказал Микеле.
— Не будет?
— Нет.
— Отчего же? — удивился Алфей.
— Оттого что ты дерьмо.
Алфей не ответил. Он попытался встать, но в темноте голова его закружилась — он бухнулся обратно, и это развеселило его:
— Ха-ха! Я даже не вижу тебя, Мавр, до того ты темнокожий. Как же прикажешь подманить тебя? Хех-хех!
— Я ухожу.
— Хо! Уходишь? Но почему ты уходишь? — хихикнул Алфей.
— Потому что ты — жалкое существо. Я всегда хотел угодить тебе и делал то, что ты мне велел, и мои мысли — это не мои мысли, это твои идиотские суждения. Ты ненавидишь меня — так почему я должен оставаться с тобой? Прощай.
— Погоди, пораскинь мозгами, Мавр, — с ужимками заспорил Алфей, — куда ты пойдешь? Все хочешь попасть в Испанию? Да тебя на первом же перекрестке обчистят до нитки. Мы должны держаться вместе. Я успел разглядеть твой нос — что случилось?
— Карло Кавальери победил в этот раз, — сказал Микеле.
— Не беда, — успокоил Алфей, — завтра же я первым делом отыщу его, и поверь мне — он у нас попляшет. Я переломаю ему ноги. Никто не смеет трогать моего брата, только я… — Алфей осекся.
— Ты хотел сказать: «Только я могу».
Алфей был в замешательстве. Он пошел было на попятную, но Микеле перестал быть падким на пустые обещания, он оставил Алфея впотьмах, а сам собрал нехитрые пожитки и, несмотря на ненастье, покинул дом. Опасное путешествие ждало его, но все же он был смышлен и сохранял присутствие духа, он поставил на кон все, что имел, то есть практически ничего стоящего. Он будто оказался посреди моря на обломке мачты и впервые ощутил себя свободным. Он не знал, что ждало его, завоевания или скорая погибель, но желание изменить жизнь гнало его вперед, сквозь дождь, ночь и улицы, в которых его презирали.
Алфей же был расстроен: его мальчик для битья, его питомец вот так взял и сбежал из-под опеки. Он не понимал, что случилось с Микеле, зачем он так поступает с родной кровью. Алфей ведь любит его, любит душить и выворачивать руки, любит унижать его при знакомых девицах и отвешивать легкие затрещины, но не со зла, а лишь с воспитательной целью, чтобы Микеле рос и закалялся, рос и пропитывался невзгодами, ведь эти обиды укрепляют дух, ну и служат маленькой отрадой Алфею, это как сюсюкаться с младенчиком или собачкой, только немного с пылкостью, усердием и скрежеща зубами в задорной ретивости. Безусловно, такую братскую любовь оценит не каждый, но он сможет все объяснить, а если Микеле не поймет, то получит по шее. Алфей вновь приподнялся, чтобы пуститься за братом, но в голове внезапно заговорило кьянти: «Догонять его? Ну и глупости, ей-богу! Он уже, так сказать, уплыл далеко в море. Просто в нем сильно раздуто самомнение, и имеет он маленький жизненный опыт. А еще это поражение от „сынов Италии“. Чтоб было все чин по чину, отомсти за братца, размажь этого Кавальери, завтра же размажь».
— Хорошо, — произнес он в темноте, хрипло раскашливаясь, — я разобью ему морду завтра же, нет, я просто убью его, мой брат оценит.
И, думая о предстоящем, он запрокинул голову на сырую подушку и заснул сном ликующего выпивохи.
Похмельным утром губы Алфея жаждали глотка холодной воды. Сквозь тяжелую дремоту он услыхал щелчки от мелких камушков, бившихся, как мухи, в окно столовой. Голова его раскалывалась. Он поднялся с трудом и не чувствовал ног. Перед ним висела картина, изображающая норвежские горные выси. С высей неслась талая вода. Он сглотнул. Пить. В горле вальсировал черствый зной, словно он неделю питался всухомятку. Пить. Но за водой необходимо выйти на улицу, раньше он послал бы Мавра. А сегодня, когда придет в себя, разыщет Карло Кавальери и прирежет его — так он решил. В голове загремели трубы, и он схватился за виски, ему чудилось, что еще немного — и от басового гула в мозгу полопаются сосуды. Все это расплата за ночные возлияния.
Но как бы там ни было, а Карло Кавальери должен умереть. Carthago delenda esse — Карфаген должен быть разрушен.
Но вновь камушки заклевали в стекла. Кто бы это мог быть? Шатаясь, Алфей подошел к вымытому дождем окну и глянул в него, постоял немного, а затем чинно проследовал в соседнюю комнату, извлек из-под груды хлама целый табурет, принес его в столовую и уселся напротив норвежского полотна, таращась на него с мучительной тоской. Как же хотелось испить этой мерзлой, взбитой на скалистых ступенях до белой пены воды! Вода так манила, так живо и призывно разливалась по холсту. Жажда — один из актов похмельной мелодрамы. Он готов был поклясться, что слышит грохот и всплески и чувствует на коже ледяную водопадную пыльцу, и все это исходит из картины, и вот-вот хлынет из нее хлябь, и столовая будет затоплена, и все опустится на дно.