— Ну что там?!
— Видите? — сказала она. — Они даже моего имени не знают, я для них что цирковой уродец. А терпят оттого, что я нагоняю жути на людей. — Она провела пальцем по скулам. — На днях командир избил меня в сортире. Родная сестра избегает. Когда я иду одна по улице и без оружия, дети дразнятся. Возница ударил меня хлыстом в сумраке, приняв за черта… Почему вы смеетесь?
— Ха-ха! Хи-хи!! — взорвался Алфей. — Я не над вами, это… я не знаю, истерика, наверное. Ха-ха! Не серчайте, держите. — Он бросил ей красный бочонок. — Вы та еще бабенка!
Учительша вдруг улыбнулась, впервые за много-много месяцев. «Бабенка» — как приятно слышать. А Алфей рядом с ней почувствовал себя необычайно повзрослевшим и каким-то серьезным, будто она разбудила в нем внятный глас бытия. Между ними словно пронеслась мечта, и как руки осязают листья на весенней ветви, так и мечта прикоснулась к их плечам, осязая их и мерцая надеждой. И он нашел ее привлекательной и на мгновение решил отказаться от опасной затеи. Но она была полна решимости, он увидел это в упивающемся страданиями взгляде. Смех сквозь слезы. Надежда на будущее вспыхнула и погасла. Что ж…
Она позвала остальных Задир и кричала громко и истошно, будто ей и впрямь требовалась помощь. Не по нраву ей было лишь то, что пупсик Розалинда в этот день сделалась вдруг больной, а ее так не хватало сегодня.
И вот все трое ворвались в зал: Ромео, обжорка, Птицелов. Учительша стояла рядом с Алфеем. Гранаты были в готовности.
— Что происходит? — спросил Птицелов.
— Да они тут сворковались, — понял обжорка.
Ромео молчал.
— Опустите автоматы, — скомандовала учительша.
— Что у тебя на уме? — сказал Птицелов.
— Ты знаешь этих дьяволов, они взорвутся, и секунды не пройдет, — прыснула она. — Так что опустите автоматы, живо!
Задиры повиновались.
— Что скажут люди, когда узнают об этом? — сказал Птицелов.
— Им будет все равно, как и Господу на нас все равно, — ответила она.
Обжорка понуро опустил голову.
Ромео выпрямился, точь-в-точь как вымуштрованный новобранец, и, глубоко дыша, весь мокрый от пота, взялся застегивать пуговицу на воротничке рубашки. Пальцы дрожали, он не мог попасть в петельку, на лице его дергались мышцы.
За окном туча оттолкнула солнце, и на всех присутствующих легла тень.
Лицо Птицелова стало цвета забеленного кофе, он все понял и только и произнес подрагивающими губами:
— Ты так решила?
Учительша обратила единственный глаз к Алфею и подмигнула ему, после чего два пузатых игрушечных солдатика подкатились к ногам Задир. Задиры исчезли. И похмелье больше не мучило Алфея — как и при разговоре с Микеле, вокруг снова стало темно, и на этот раз навсегда.
А что пупсик Розалинда? Тц-тц-тц-ц-ц-ц-ц-цык-цык-цык! В день гибели соратников ей действительно нездоровилось. А вообще хитрой и сообразительной оказалась Розалинда. После расстрела поэта в ее головке созрела интересная идея — выдать его стихи за свои. Вслед за казнью полагалось провести обыск в жилище, но идти в смрадную комнату никто не захотел: не комната, а помойка, а нюхать тот запашок — нет уж, дудки! Но пупсик была не такой брезгливой и, завершив осмотр, прихватила с собой целый ворох писанины. «На растопку», — объяснила она. В общем, украсть шедевры оказалось не сложнее, чем вымыть полы или растереть краски.
Какое-то время она продержала загадочные записи у себя, а затем перебралась в Рим, где и слыхом не слыхивали ни о каком «поэте за решеткой» и Задирах. В Риме и началось восхождение Розалинды — Вифлеемской звезды поэзии. Ее строки, говорили критики, — это воплощение свободного искусства, она — бронзолитейщик нового слога, она отбросила традиционные приемы и открыла нам истинную, монументальную силу выражения. Розалинда не понимала, что это значит, но понимала, как извлечь для себя выгоду.
После публикации небольшого сборника (а все ее сборники были небольшими, ведь запас стихов таки ограничен) под названием «Дубовая желудистая ветвь» (это выражение придумала она сама) читатели превознесли ее имя и поставили в один ряд с именами Рембо, Бодлера, Лонгфелло. И вскоре она завела нужные знакомства и, шурша новехонькими платьями, вошла в высший свет Рима. А там вышел и второй сборник, что поразил критиков и злопыхателей наповал: «Единорог и прялка». Потом последовали «Кошки на солодовне» (этот сборник принес больше всего средств), «Замечательный рыболов» (был встречен немного прохладно) и, конечно же, тот самый томик «Старые оливы», от которого впечатлительные чтецы теряли головы, до того уж он был новаторским и дерзким.
В конце концов Розалинда удачно выскочила замуж за молодого богача и повесу, и очень, кстати, вовремя: стихи закончились. Она родила здоровых близняшек Джульетту и Джеральдину и посвятила им всю оставшуюся (а это еще пятьдесят четыре года) жизнь. И так она любила детей и мужа, а позже и внуков, что, к разочарованию публики, совсем оставила поэзию. Такое бывает. А как она мило цокала и прицокивала на публичных чтениях и какую миленькую ахинею несла на интервью! «Мы любили Клементину (такой она выбрала псевдоним) не только за стихи, но и за ее пупсовость», — сказал безымянный критик на ее похоронах. А на могильной плите в стихах ее сравнили с павлином, высеченным из бриллианта и поддерживающим хвостом свод храма искусств.