Тесновато за столом, пора бы поразмять ноги, потанцевать. Но Анджело не настолько пьян. Знавал одного викария — тот как приложится, так влипнет в историю. То ошпарится где, то увязнет в навозе, то стремглав от чертят убегает, а те его стегают, а он как перемахнет через изгородь... Хотя и был собеседником искусным. По обыкновению пьяный бродил и орал, о престиже своей профессии и не думал. Безбожник. Тьфу!
Анджело отвлекается от спиртного. Француженка. Чем от нее пахнет? Дынькой. Он представляет, как она мылится в эмалированной ванной, купается в пенке, прикасается к икрам. Волосы собраны в пучок, и видна гладкая шея. Сколько губ касались ее? Кусочек мыла скользит по бедру и выскальзывает и булькается в ароматную, дынную, тепленькую воду. Она барахтается и возбуждает всплески, и под движениями ее матового тела вода переливается через край. Пар стелется по воде. В соцветии паров, и запахов, и тепла плавятся восковые свечи. В теплых руках воск податлив. Она находит мыло. Впивается пальцами в бедро, будто наказывает себя за неосторожность. Восхитительно упругая кожа, через пару лет будет уже не то. От мыла защипало глаза…
Банкетный зал пополняется подопечными Бахуса. С кем-то приходится нянчиться — выносят на руках. Дебош набирает силу. Полуденные пьянчужки все одинаковы — шумливые, жалеют себя, для них жены — это перводвигатель греха. Безосновательно?
Журналист исписал блокнот: имена, железные дороги, чем кормили, как у них с этими делами, кто кого вербовал, а вот про иностранных агентов негусто. Тайлер Норман. Запонки с инициалами? Озаглавим статью как… что-то с… Нет. Глупости. Без этого вот всего. А как насчет «Победа не может быть достоянием одного, но без одного нет победы»? Бред. Подумать еще.
Назревает заварушка: плешивец за соседним столиком затеял громкий спор, и слова его колкие, словно их исторгает ежик. Разгневанный оппонент тоже не лыком шит. Они напились до чертиков. Тот плешивец из негодяев, для кого абсолютное счастье — обставить коллегу в малюсенькой интриге. Сомнительное счастьице. Тот плешивец одним видом распугивает домашних и задается вопросом, отчего так. Не вышел ростом, непривлекательный, склочный, чванливый, любитель безделья. Лицо выдает его пороки, оно жабье, с черными навыкате глазенками, нижняя губа неприлично оттопырена, голос зазывалы из подворотни. Что-то будет. А что у нас с аппетитом?
Жаркое. На большом блюде поджаренная на углях, предварительно вымазанная в меде и напичканная гвоздикой свиная рулька. Шкурка, попаленная шипящим маслом, и запах, запах, боже, запах зарумяненного на пылающем можжевеловом кусте откормленного кабанчика. Представьте, как кабанчик резвился у журчащей речушки, рыл пятачком землю — трюфелек искал да угодил на костерок, на лесной огонек. Мяско пахло хвоей, пахло мхом, пахло дымом соснового бревнышка. Рулька на большом блюде в окружении тесанных под корону испеченных яблочек. Свининку нарезать ломтями, во рту тает. Обмакнуть в едкую, ядреную, настоянную на римском тмине, чесноке и горчице подливку — из глаз слезы. Жар на лбу выступает. Сокрытый ингредиент в подливке — секрет за семью замками. Но запах — отдушка ельника. Тает мясцо под завистливыми взглядами оборванцев, худых, в отрепьях, — беспризорные дети, снедаемые голодным любопытством, смотрят в окно ресторана. Портят вид и аппетит. Оплакиваемые кариатидами. Выходит управляющий: «Прочь, отребье!» От сирот и следа не остается. Слава тебе, Господи!
Анджело глядит на француженку, как оголодавший сирота на бутерброд. Его мыслишки закружились от выпитого. Думает о теплом теле: пульсирующие венки, капилляры в рассыпку, вожделенное пристанище. Кожа ее омыта ароматной водой, в купели, а затем промыта проточной водой, и омовения она совершает ежедневно. Просыпается зверь, что недолго коротал времечко где-то на задворках. По ее дыханию зверь понимает — у француженки проблемы с пищеварением, с виду-то прелестница, а вот под ношеным платьем в сморщенном чреве три опухоли держат совет, вскоре примкнут друг к другу и будет конфедерация — никто не застрахован. Это не беда. Намекнуть на разговор по душам? Ничего серьезного, так, ради поддержания репутации, сегодня-то он особо и не расположен. Анджело якобы ненароком, но легонько упирается коленом в ее бедрышко, вскользь оговаривается о срамных делах в партизанских отрядах, кладет свою ладонь на ее ладонь — ох, случайно, mi dispiace signora. Она понимает, она глядит на него по-доброму, как на юнца-глупышку, что в первый раз. Она предлагает полюбоваться задрапированными женщинами за окном и особое внимание уделяет фигурам, на которых повязаны красные платки. Ах вон оно что! Красные платки. Она знает, как запятнана. Зафрахтовать ее не вышло, пришлось отчалить. Отшила ловко, плутовка. Это не беда. Вчера и так у него все было. А журналист? Слепец, не видит, что творится у него под носом. Впрочем, если так удобно.