Все тарелки убраны. Время десерта. К десерту чай? К десерту кофе? Свежевыпеченные коржи, вскормленные на маргарине, намоченные карамельным сиропом. Засахаренная горсточка черешни — для украшения стола. Еще шоколад. Взбитые сливки в креманках. Вы подаете мороженое? Нет? У вас нет мороженого. Но все трое ощущают холодный шлейф вокруг, словно мимо плетутся телеги, заложенные кубами белоснежных пломбиров, пломбиров разных марок, марочных пломбиров, сними корочку — всегда сухая.
Анджело ловит на себе свирепый взгляд — плешивец за соседним столиком. Анджело совратил его супругу на днях. Но плешивец страшится здоровяка Анджело, рогачу проще отыграться на приятеле, и обмен колкостями перерастает в мордобой.
Ну что ж, говорит американец, наверное, нам пора. Он и так повыуживал достаточно. О, нет-нет, не беспокойтесь, господин Анджело, за все заплачено.
Они вышли на главную улицу и стояли под полуденным светом. Надушенные дыней, надушенные композицией банкетных запахов, словно животинки после выгула, они заливались сытым смешком. А на проспекте попахивало навозом. Журналист поблагодарил Анджело и ловко всучил хрустящие банкноты: берите-берите, господин осведомитель, о, нет-нет и нет, никаких отговорок. Они пожали руки. Недолго полюбезничали и, по-приятельски расшаркиваясь, распрощались.
Окольными путями герой-любовник направился в бильярдную, окольными, чтобы сбить со следа плешивца, если тот вдруг надумал поквитаться. Оглядки, осторожности, тревожности — плата за адюльтер. Бегать за юбками — противоречит морали, сказал старик, а старость всегда придирается. Придирки — удел немощи. Придирки — бесполезное мудрствование. Не тратьте времени, осталось немного.
32
Карло быстро шел на поправку. Предписанный доктором постельный режим строго оберегался мамой. Каждый день его навещали ребята, а Массимо и Сильвия притаскивались и по два, а то и по три раза на дню. Их присутствие было на руку Эвелине: рассевшись возле лежачего, они с упоением глазели, как Карло, ворча и морщась, пил лечебный отвар целебных трав по рецепту овдовевшей Чезарины — жутко горькое снадобье. В отсутствие гостей от такого «угощенья» Карло отказывался наотрез. Как-то Сильвия обмолвилась подружкам, что он самый крепкий мальчик во всей Италии, потому как от одного только запаха того лекарства сшибает с ног, а если уж на вкус, господи помилуй, то можно и дух испустить. Потому Сильвия частенько прихватывала кувшинчик с маминым компотом: душа яблока и сердце корицы, необыкновенно гармоничный, нежный напиток. Глоток — и тревоги уходят, глоток — и к тебе подступает вдохновение.
Кстати, о вдохновении. В безмятежные часы Карло почитывал литературное пособие. То самое, приобретенное у синьора Манфреди, человека из порядочной семьи. Авторы там учили, как описывать предметы, и в пример приводили пишущую машинку. Разложите ее на слова, советовали они, с чем ассоциируется. Вот Сильвия ассоциируется с яблоком и корицей — а машинка? Они там пишут: клавиши, литерные рычажки, шлицевые соединения, металлические площадки с буковками, красящая лента, ударные звуки… Карло захлопнул книгу: нудно, скуку нагоняет, дребедень, галиматья, да чихать он хотел. Ух! Уже что-то и получается. Если вдуматься, то можно такие заметки насочинять, что сам, который «Комедию» написал, позавидует.
Как-то Сильвия притащила две груши: одну для Карло, а другую схрумкала сама. Затем припожаловал и Массимо, угостился грушкой-сестрицей, а Карло остался с носом. Жуя, Массимо поделился последними сплетнями:
— Говорят, Валентина наведалась в лавку за крупой, а на нее даже не посмотрели. Ушла с пустыми руками. Хозяин только и рявкнул: «Иудам не отпускаем». Затеяла она было на день рождения внучка гостей пригласить, но не пришел никто. Сосед ее говорит, проплакала втихомолку весь день. Внучку проходу не дают: говорят, ладно, что мочился, а вот что бабушка такая, за это достается ему.
На рассказы эти душа Карло откликнулась досадой и растерянностью. Не такого исхода он ожидал. А какого? Он заерзал, точно подозреваемый, проваливший очную ставку, и откровенно спросил:
— Я поступил подло?
— А разве ей досталось не по заслугам? — ответил Массимо.
— Возможно, но не стал ли я сам, как она, доносителем? — вздохнул Карло.