У Елены Николаевны все это было и без него, в том числе и возможность поиметь кое-что за услуги, связанные с реализацией лука, однако, верная своему принципу не проходить мимо валяющейся на полу копейки, она мягко спросила:
— Сколько вы хотите сдать лука?
Понимая, что в россказни о приятелях — вторых пилотах женщина не поверила, Землянский не смутился, чтобы из ответа не было понятно, шутит он или говорит серьезно, сказал:
— Вагон.
Однако с предосторожностью он переиграл. Ситникову всегда раздражала излишняя скрытность в партнерах. Она устала от нее за время общения со старым конспиратором Ефимовым. Холодным тоном она произнесла:
— Вагонами не принимаем.
Сделав вид, будто не заметил этой холодности, Землянский задумчиво поглядел на высокую, чуть полноватую шею Ситниковой, проговорил лирическим баритоном:
— У меня сегодня юбилей... Пять лет, как я холост. Согласитесь, это дата! — он перевел взгляд на лицо Елены Николаевны, предложил простецки: — Что если мы с вами по этому случаю посидим в ресторане? Может, чем вкусным накормят... А то я на холостяцкую яичницу смотреть не могу...
— В следующий раз, — твердо, но не настолько, чтобы можно было воспринять отказ как окончательный на все последующие годы, ответила Ситникова.
— Всё! — рассмеялся Землянский. — Обиделся я!.. Если еще как-нибудь заскочу, не прогоните?
Ситникова с удивлением отметила, что за время этого непродолжительного разговора успела даже как-то и привыкнуть к этому человеку. Не скрывая внезапно возникшей приязни, улыбнулась:
— Не прогоню.
Лешка, когда его освободили из изолятора временного содержания, радовался самым обыкновенным вещам: горячему летнему воздуху, шуму автомашин, запаху разогретого асфальта, ворчанию матери... Он был настолько поглощен всеми этими ощущениями, что вспомнил о просьбе соседа по камере только на второй день к вечеру. Поводом к воспоминанию послужило то, что, направляясь к приятелю, Лешка вышел из автобуса как раз напротив колхозного рынка. Выругав себя за бесчувственность и эгоизм, он почти бегом кинулся в павильон.
Ситникову он застал за подсчетом дневной выручки.
Елена Николаевна, не поднимая головы, почувствовала чей-то взгляд и, продолжая шелестеть купюрами, попросила:
— Подождите минуточку.
Но ждать Лешке было некогда. Он деловито придвинулся к прилавку, пробасил по-юношески ломким голосом:
— Я по поручению вашего дяди.
Ситникова оторвалась от своего занятия, пристально взглянула на него:
— Не понимаю... О каком дяде ты говоришь?
— Вас Леной зовут? — смутился парень.
— Да-а... — кивнула Ситникова.
— Тогда, значит, мне вас и надо.
— Я не поняла, — осторожно сказала Ситникова. — По чьему поручению ты пришел?
— Вашего дяди, — небрежно проговорил Лешка. — Мы с ним в одной камере сидели... Вот он меня и попросил...
— Кто попросил? — стараясь не выказать своей растерянности, негромко произнесла Елена Николаевна.
Лешка принял ее колебания за тревогу:
— Да вы не бойтесь! Аркадия Владимировича тоже скоро отпустят. Я вон по делу залетел, и то на свободе...
Выбирая манеру поведения, Ситникова молчала. Лешка не обратил внимания на нюансы поведения, солидно кашлянул:
— В общем, так... Дядя просил передать, чтобы вы сходили на почту, ему посылка с луком должна прийти, так вы упросите, чтобы вам отдали, а то протухнет... Ясно?
Елена Николаевна слушала, опустив глаза, а когда парень закончил фразу, подняла недоумевающий взгляд, скованно улыбнулась:
— Извини... Но, наверное, ты ошибся. У меня нет никакого дяди... Тем более Аркадия Владимировича...
— Как нет?! — опешил Лешка.
— Очень просто... Не было никогда и нет.
— Так он же сказал?!.. — начал было Лешка.
Но Ситникова прервала:
— Не было!
— Вы Лена? — озадаченно вытаращился парень.
— Да, — сдерживая раздражение, ответила Елена Николаевна.
— Может, с вами еще какая-нибудь Лена работает?
Ситникова демонстративно скосила глаза на деньги, от пересчета которых ее оторвали, тихо сказала:
— Не морочь мне, пожалуйста, голову, мальчик! Иди, куда шел!
От обиды Лешка задохнулся:
— Ну ты!.. Тетенька!.. Сама иди!..
Закрыв стеклянное окошко, Ситникова перестала обращать на парня внимание, и он, ругнувшись в душе, оскорбленно удалился.
Елена Николаевна опустилась на стул. Стоять, а тем более считать деньги она была не в состоянии. Она просто тупо смотрела на затертые множеством рук засаленные купюры.