— И даже за приличное вознаграждение? — прищурилась Ситникова.
— И даже за приличное, — печально подтвердил Борис Игоревич. Потом, словно спохватившись, добавил: — Кругом танцуют, а мы сидим! Непорядок!
— Не хочется, — покачала головой Ситникова. — Пойдемте ко мне. Я кофе сварю... Здесь хорошего не подадут...
— А что?! Мысль! — воскликнул Землянский.
Голос его прозвучал бодро, но в душе он испытывал двойственное чувство. С одной стороны, дело уже было сделано, и не хотелось лишний раз нарываться на семейный скандал. С другой — его приглашала очень недурная собой женщина, и он до сих пор не удовлетворил своего любопытства. Расспросы о перехвате вагона ничего не прояснили. Землянский понимал — Елена намерена о чем-то просить.
Переступив порог однокомнатной квартиры, Землянский как бы невзначай коснулся руки женщины. Она словно и не заметила этого прикосновения, попросила его включить какую-нибудь запись и проскользнула на кухню.
Внешне раскованно, однако с внутренней дрожью, вызванной сумраком мягкой и тихой августовской ночи, витающими в этой квартире легкими запахами хороших духов и женского одиночества, присутствием совсем рядом притягательной Елены Николаевны, Землянский плавными шагами прошел по мягкому, как приозерная трава, паласу, остановился перед блестящей квадратной колбасой «Шарпа», вежливо улыбнулся ему, как улыбаются людям, занимающим весьма солидный пост и держаться с которыми запанибрата не рекомендуется.
Магнитофон отозвался бархатной вкрадчивой мелодией.
Землянский присел на краешек широкой тахты, в задумчивости вынул пачку сигарет. Ситникова словно уловила его желание и крикнула с кухни, хотя и не могла видеть Землянского:
— Курите, Борис, курите! Пепельница на журнальном столике. Там же сигареты!
— Спасибо, Леночка! Я уже сориентировался, — щелкнув зажигалкой, отозвался Землянский, скосив глаз на циферблат наручных часов.
Газовый язычок пламени плавно, будто бы в такт музыке, покачивался из стороны в сторону, освещая лицо Бориса Игоревича призрачным синеватым светом. Лицо от этого казалось еще более размытым, как на портретах импрессионистов. Закругленный нос, маленький подбородок, плохо очерченный рот, бесцветные брови. Даже глаза, обычно острые, перескакивающие с предмета на предмет, сейчас казались блеклыми и равнодушными.
Елена Николаевна неторопливо поставила на журнальный столик фужеры, рюмки, вазу с янтарным виноградом и истомленными от обилия сока грушами, коробочку конфет и чашки для кофе. Землянский невольно следил за каждым ее движением, и лишь вновь оживший взгляд выдавал, как неспокойно и напряженно он себя чувствует. Он уже напрочь забыл о том, что привело его сюда любопытство чисто делового свойства, и видел стройные, чуть полноватые ноги Елены, ее просвечивающее сквозь легкую кофточку темное от загара тело. Ситникова ощутила этот взгляд, не оборачиваясь, тихо спросила:
— Коньяк?.. Сухое?..
— Давайте пить кофе! — энергичным тоном, отбрасывая все сомнения, провозгласил Землянский.
Но вместо того, чтобы потянуться за чашкой, довольно властно обхватил женщину за талию, потянул к себе.
Елена Николаевна послушно опустилась рядом с ним, прикрыла глаза. Руки Землянского стали ласкать ее более смело. Она и сама не смогла бы сейчас ответить, приятно ли ей это, нужно ли... Наплывала слабость, хотелось всплакнуть... Как ей перехватить этот проклятый вагон? Как?! Тут нужен мужик, мужик хваткий, который не побоится обвести вокруг пальца ОБХСС. А может, и нет тут особого риска? Может, Ефимова посадили совсем за другое?
Не отталкивая подрагивающую руку Землянского, совсем уже завладевшую её грудью, Елена приподняла веки:
— Боря... На днях арестовали моего знакомого. Вы не могли бы выяснить, за что? Старый человек, жалко... Самой идти к нему на работу неудобно...
Пальцы Землянского замерли на мгновение, но тут же он, придав голосу игривость, полюбопытствовал: