Аля аккуратно подняла забавную чашку, раскрашенную цветочками, и сделала глоток. Сладкий, крепкий черный чай, прямо как ей нравилось. «С чего бы мне тебе рассказывать»? Вот что надо было сказать, наверное. Кто-то скажет, безумие, делиться такими личными подробностями с незнакомцем.
А ей тогда показалось, что совсем напротив.
Она сама не поняла, как начала говорить. Постепенно, медленно, спотыкаясь на почти каждом слове поначалу, затем все увереннее, а позже рассказ из нее и вовсе словно полился, горьким болючим потоком. Она рассказала и о походе к психиатру, и обо всех первых происшествиях, и о головных болях, и о ситуации со Светкой… Кир удивительно слушал. Не перебивал, не давил, когда она делала долгие паузы, задавал совсем немного уточняющих вопросов, и уже в третий раз вставал с места, чтобы сделать ей еще чаю. Кажется, она говорила почти час, если не больше — времени в этом странно уютном месте Аля не ощущала.
Кажется, даже голова стала болеть немного меньше.
— И что происходит сейчас? — когда девушка замолчала, опустив глаза, негромко уточнил Кир. Аля сосредоточенно растягивала рукава своего старенького серого свитера, просовывая кончики пальцев в растянутые петли. Осталось только одно, что она не рассказала, и смелости на это никак не хватало. — Ты сказала, даже хуже, чем я могу представить — это…
— Я не знаю, как сказать, — почти неслышно пробормотала она. — Ты мне не поверишь.
— За это не переживай, — не меняя того же, спокойного и уверенного тона, Кир покачал головой. — Ты не представляешь, во что я могу сейчас поверить. Сам не представляю до конца. Я понимаю, что тебе может быть стыдно или неприятно говорить, но…
— Нет, я скажу, — перебила его Аля, глубоко вздыхая. — Дело в том, что мне… Начали сниться странные кошмары. Очень, как бы это правильно сказать — иначе ощущающиеся. Мне и до этого плохие сны снились, а тут я себя чувствую по-другому, как будто чувствую больше, чем в обычном сне. Я бы не обратила на это внимания, учитывая, как дерьмово я себя чувствую в последнее время, это, быть может, и нормально. Но… — девушка еще сильнее сжала собственные пальцы. — Сразу после пробуждения меня стошнило. Тоже уже привычная штука, просто в этот раз, у меня изо рта… Пошла земля. Ну, то есть, обычная земля, как будто я наелась цветов с клумбы. Я знаю, это звучит совершенно дико, но правда, я… — она судорожно взяла чашку обратно в руки, делая несколько жадных глотков, обжигая нёбо. Казалось, мерзкий землистый привкус опять появился на языке.
— Все, не говори больше. А то тебя опять стошнит, — Кир поднялся с места, отправляясь в противоположный угол комнаты, к столу. Он поднял их куртки, и только сейчас Алевтина, обернувшись, заметила там нагромождение книг и бумаг. Парень долго копался в этом беспорядке, пока не достал то, что искал — маленькую записную книжку в кожаной обложке. Он вернулся, снова садясь напротив, и принялся этот маленький блокнот листать.
— Вот, смотри. Можешь разобрать? Читай, — он протянул записную книжку ей, и Аля отставила чашку. Записи оказались невероятно старыми, желтоватые странички, испещренные явно написанными пером буквами, чудом держались в переплете. Девушка прищурилась, стараясь сосредоточиться на малопонятном тексте, пересиливая головную боль.
«Восьмое августа.
Третьего дня снова случилось со мной невнятное. Сейчас оклемавшись, сижу в гостевом дворе Васильева, обуянный ужасом о будущем. Ни спиртным, ни табачным дымом не успокоившись, отбил телеграмму доктору Савельеву, потребовал выехать немедленно.
Десятое августа.
Доктор, прибывши накануне, был моим состоянием озабочен крайне, выписал лекарства и воспретил настрого алкогольные возлияния до следующего месяца. Не знаю, как я переживу собственное сознание в трезвости, оно угнетает меня все больше с каждым новым пробуждением. Когда я трезв, каждую секунду я возвращаюсь мыслями к ужасам, пережитым мною за прошедший месяц. Страшно помыслить, что я теряю рассудок, будто кто-то иной, чужой и злобный, верховодит мной, двигает моими руками, ходит моими ногами, глядит на мир моими глазами. Боже, Боже, пусть уж лучше все это кончится и поскорее, чем каждый день вновь ждать повторенья этого кошмара!»
Аля почувствовала, как в горле неприятно запершило от подступающей тревоги. Следующие записи были сделаны более дерганным, нервным почерком, писавший даже пропускал некоторые буквы.
«Пятнадце августа
Сегодня ночью творилось страшное. Очнувшися ото такого же сна, что были преж, я не успел добрать до уборной, мне сжало горло, накатила дурнота и меня скрутило приступом блевоты, как побитую собаку. В глазах у меня помутнилось и показалось от страху, что рвало меня чистой землей, черной, холодной. Доктору писать не стал. Страшно отня руки от лица. Боже, побереги меня»