— Что теперь будешь делать?
— Не знаю. А что ты делал, когда все это выяснил?
— Лучше тебе и не знать.
Голуби лениво расхаживали туда-сюда, ежась от холодного ветра. Але тоже было холодно, наверное, потому что куртку уже давно надо было менять, и в такое раннее утро она гулять точно не привыкла, но она почувствовать этого не могла. Она вообще ничего не чувствовала.
— Знаешь... Это глупо прозвучит, но мне как будто стало немного легче.
— Почему? Я же тебе ничем не помог, если так разобраться.
— Да, но, по крайней мере, я поняла, что не схожу с ума. А если и схожу, то не одна.
Кажется, они даже посмеялись после этих слов. Аля уже не помнила. Как доехала до дома — тоже.
А сейчас она стояла в ванной, рассматривая свое лицо, чувствуя, как замерзшие руки понемногу отогреваются, а голова почти и не болит, кажется. Можно принять горячий душ, выпить чаю с вареньем, подогреть себе одеяло обогревателем и лечь спать, выспаться всласть, и жизнь будет практически замечательной.
Но она ведь понимает, что это никуда не денется. Никуда не пройдет, ничего не поменяется, и кошмар продолжится в любом случае.
Кран глухо заурчал, выплескивая воду, и зеркало понемногу запотело, скрывая от нее ее отражение. Но она все равно продолжила смотреть, рассматривать себя, свое тело, как будто сейчас все стало совсем легко заметить. Странные синяки, царапины, следы, которые явно не могли появиться от случайного удара об стол или от железной мойки на работе. Кир об этом говорил — даже показал ей собственные руки, покрытые такими же загадочными царапинами.
— Откуда они берутся?
— Пока мы в отключке, мы находимся непонятно где. Возможно, где-то валяемся на земле, черт его знает, или в каком месте похуже. Я нахожу на себе новые следы после каждого такого «провала». Один раз очнулся с вывихнутой рукой, как будто упал с приличной высоты, или что-то такое. Спасибо, что живой остался, конечно, но ощущения были так себе, сама понимаешь.
Варвара спала, обхватив подушку обеими руками и чуть слышно посапывая. Аля проверила, не накалился ли обогреватель, задернула шторы, чтобы свет не мешал сестре спать, и принялась копаться в тумбочке. За целой залежью всякого хлама в конце концов все же нашлась потрепанная чистая тетрадь и пара шариковых ручек. Устроившись на кухне с чашкой чая, она еще долго смотрела на желтоватый лист, прежде чем начать писать.
Алю не волновало, если кто-то найдет эту тетрадку и посчитает ее сумасшедшей. Главное сейчас было как следует упорядочить все, что творилось в башке, как-то собрать воедино этот сумбурный долгий разговор с ее новым знакомым, чтобы острое и пугающее чувство потерянности стало хоть немного меньше.
— Но откуда они вообще появляются? Если бы это происходило с каждым человеком, то уже так или иначе об этом бы говорили, я думаю. Кто-то знал бы, наверняка, а я ни слова об этом не слышала, да и судя по этому всему, — Аля обвела стопку книг и блокнотов рукой, — найти информацию непросто. Или просто мы такие везучие?
— Ну, то, что нам «повезло» — в этом я на сто процентов уверен, — кисло фыркнул Кир. — Вопрос «откуда это все» меня беспокоить стал не сразу, сначала я просто офигевал от происходящего, как ты понимаешь. Но кое-что найти все же получилось. Смотри вот, — он достал из стопки тоненькую книгу в полуистлевшей бумажной обложке. Имени автора было совсем не разобрать, но название сохранилось — «Очеркъ о путешествiях во Залесскихъ». — Я там оставил закладку, открывай только осторожно, иначе книжонка совсем развалится. Я переписал этот кусок себе в записную книжку, может, так будет проще.
На больную голову разбирать дореволюционное письмо было трудно, но кое-как сосредоточившись, Аля вчиталась в отмеченную закладкой страницу. Автор писал о своих поездках на Залесские болота на севере, а часть, перенесенная и практически переведенная Киром на современный язык, гласила следующее:
«Местные знают и соблюдают обычаи, чтут традицию, боятся примет и суеверны без меры. Воском свечи клеят на ставни огнем вниз, бают, такой свет отводит самозванца от двора. Жгут осину в труху, в пепел и рассыпают по карманам. Хозяйка дома, лишь как я поселился, едва ль не торжественно поднесла холщовый мешочек с таким пеплом, подчеркнув таким жестом свою заботу. О самозванцах я узнал тогда же; здешние крестьяне говорят, у каждого человека, кто не уважает осторожностей и не учит старых примет, может появиться злой слепок, близнец, что повторяет его черты и тело, но обозленного и скверного характера. Такой будет донимать несчастного и алкать его воли и жизни, чтоб заменить собой насовсем, а человека извести до смерти. Оттого осторожничают; от любопытства и страсти своей к сельским суевериям я стал собирать приметы, от которых можно эдаким двойником обзавестись. Запретов здесь дивное количество, каждый из них дурней предыдущего — нельзя глядеться в заледеневшие лужи в полузимницу, особливо когда лед на них по кругу трещиной идет; нельзя стоять поперек ветру на перекрестье с болезным сердцем, в дом входить спиною после полуночи, если на тебе какая одежда навыворот надета; и ежели птицу-погонщика услышишь в ночи трижды, надобно тут же с пеплом осиновым умыться. На этих строках берет меня смех, и некое восхищенье дремучестью сельской, при том, хватает им ума припомнить все эти несуразицы и следовать им неукоснительно.»