— Но… Мне так тебя жалко, — Аля почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. — Разве это справедливо? Ты же не сделала ничего плохого, ты просто…
— Знаю, что жалко. Аль, я толком не успела понять эту жизнь. Не было у меня столько времени. Но я точно знаю — так будет лучше. Наверное, иногда лучше так. Когда разрешаешь кому-то не страдать, не мучиться, наверное, так лучше, — она вымученно улыбнулась. — Я на тебя злилась сначала. Думала, побороть тебя. Думала, стану как Марьяна, начнется раздолье. Смогу жить, смогу… Так же. Но не смогла. Не хватило мне духу и совести, чтоб тебя извести. Наверное, мы с тобой все-таки чем-то да похожи, кроме лица. Все нам хочется всем угодить. Чтоб не обидеть никого, чтоб всем помочь. А оно знаешь, как выходит, Аль? Всем не получается, — она тяжело вздохнула, и ее ужасный глаз вновь начал вращаться, будто вот-вот выпадет. — Тут надо выбирать, кого-то спасти, кого-то оставить… Давай меня оставим?
— Я не понимаю…. — Аля почувствовала, как ее нижняя губа начинает истерически дрожать. — Я нашла иголку, в магазине у Марьяны. И пока носила… Все было хорошо, но потом… Опять. Да и пока я ее ношу, ты ведь… Там, в этой землянке лежишь, на железной кровати, в холоде, как в могильнике… Разве это выход?
— Разве это выход, — эхом промычала Тина, аккуратно пытаясь стереть свои слезы. Получалось у нее дурно, сломанные и вялые пальцы не слушались, вместо этого лишь сильнее размазывая кровь по бледной коже. — Я не знаю, где выход… Смерть — выход? Или вечный сон в железном могильнике лучше? Ты главная, Аля. Я — твой двойник. Я лишь твоя копия, маленький кусочек твоей души в изуродованном теле, — она расстегнула пальто и с явным трудом закатала рукав своего свитера. На Алю накатила тошнота. Предплечье девушки напоминало полусгнившее мясо — крупная, обветренная рана, сквозь которую просвечивала кость. Края этого уродства уже подсохли, и рука выглядела как грим из очень дешевого фильма ужасов, и казалась от этого еще ужаснее. — Вот оно, мое клеймо. У каждого свое. Это нам напоминание — мы не одно и то же. Мы листочек, на котором ручку расписывали, прежде чем сесть писать в тетрадку. Как получилось, с пятнами, с кляксами, с проплешинами. На тяп-ляп. У Марьяны вон, на голове пятно страшное, нарыв, размером с яблоко. Она его все париками закрывает, залатывает, — Аля вспомнила удивительно блестящие даже в тусклом освещении рыжие волосы хозяйки жуткого магазина. — А что толку? Прикрой хоть чем угодно свое клеймо, оно назад не заживет.
Дождь становился сильнее. Тина подняла голову, и крупные холодные капли смыли кровь с ее щек, заставляя девушку вздохнуть с облегчением.
— Дядя Мир рассказывал, что Ева очень тебя любила. Хорошо, что не дожила. Как бы ей было горько увидеть, что тебе выпала та же участь, — снова заговорила она, стряхивая с ресниц дождевую воду. — Она тебя хорошо знала. А вот я тебя совсем не знаю. Надо же так — мы с тобой как две капли воды, а я тебя и не знаю. Но зато верю. Верю, что ты сумеешь, как правильно, — она вымученно улыбнулась, кивая в сторону фонтана. — Дальше идти некуда. Здесь конец. Здесь все цветы — те, кто ушли. Здесь есть и Ева. Жаль, она уже не сможет дать нам совет.
Аля окинула взглядом крупные розы, увядшие до такой степени, что уже не различить было их цвет. Доппельгангеров, умирающих до тех пор, пока от их боли и уродства в них уже нельзя будет различить облик оригинала.
Десятки погибших цветов. Десятки двойников, которые не смогли вытерпеть жизнь.
Ей хотелось сказать Тине, что она что-то придумает, сделает что-то, чтобы она не стала таким же гнилым цветком в пустом фонтане, но разве это не было бы враньем?
Хотелось сказать, что ей очень жаль, но ей точно не хватит духу спуститься в этот жуткий могильник и убить ее, пока та спит безмолвной статуей.
Хотелось сказать, что ей очень жаль. Но разве от этих слов кому-нибудь станет легче?
Тина снова пошевелила руками, и Але показалось, что у нее самой заныли все пальцы, тупой невыносимой болью. Казалось, сейчас она все чувствует. Как хрустят суставы в пальцах, выворачиваясь наизнанку, как зудит каждая ресница от запекшейся крови, а левый глаз видит хуже, словно тянется вниз к земле, как свинцовый шарик. Как горячая кровь струйками бежит по лицу, смыкаясь на подбородке.