Опасение это было, или надежда? Толку надеяться, дурочка. Все равно от того, что ты все откладываешь и оттягиваешь, ничего не изменится. Сможет ли она вернуться домой, прожить еще день, а затем снова проделать этот путь до этого проклятого пустыря, с этим невыносимо тяжелым ножом за пазухой?
Нет, нет. Сегодня, сейчас. Пока не струсила.
Колени после того падения уже не слишком болели, спасибо Киру, который принес ей мазь. Но спускаться по этой крутой лестнице все равно было трудно и медленно, и стоило вновь войти в каменный коридор, как ей показалось, что она задыхается. Воздуха здесь было полно, из люка шкварил морозный сквозняк, а вот сделать вдох полной грудью, пропустить через себя кислород — никак.
У железной двери, как обычно, чуть приоткрытой, она стояла, наверное, целый час. Прислушивалась к абсолютной тишине, касалась ледяного металла, выводила на нем кончиками пальцев какие-то рисунки, символы, и не решалась заходить. Ругала себя за трусость самыми разными словами, только вот не помогало. Может, и больше часа прошло, прежде чем она проскользнула, наконец, внутрь, и тихо, крадучись и стараясь не смотреть ни на кого вокруг, прошла к кровати Тины.
Она выглядела так же, как в их последнюю встречу. Такая же мертвенно бледная, худая, со слипшимися от крови ресницами, на щеках остались розоватые разводы. Еще бы — в этой жуткой землянке ей негде было даже умыться. Аля сунула руку в карман куртки, достала маленькую складную расческу, которую прихватила со стола в прихожей, и склонилась над спящей девушкой, медленно, аккуратно расчесывая ее сбившиеся волосы. Руки были холодными и липкими от противного пота, тряслись, будто пальцы в розетку сунула, и Але было противно на них смотреть. Она убрала расческу, и расстегнула куртку, достав припрятанный с кухни нож.
Какой же он был тяжелый. Никогда она не держала в руках ничего тяжелее.
Что она собралась делать? Она ведь даже не знает… Как. Да и откуда ей знать! Что, если у нее не получится? Что, если она подумает, что все кончено, уйдет, а позже окажется, что Тина еще жива? Что если она вновь очнется, когда Аля упадет без сознания, еще раз откроет свои измученные глаза и снова окажется в этой проклятой землянке, со вскрытым горлом, и будет медленно умирать, а никто не сможет даже побыть рядом с ней, подержать ее за руку? Ей останется только мучительно заканчивать свою жизнь, и заканчивать ее не со вкусом шоколада и свистящим в ушах воздухом от катания на качелях, а снова здесь, в луже крови на железной кровати, в холодных земляных стенах.
Это будет преследовать ее до конца жизни. Неважно, как это закончится. Аля никогда, никогда себе этого не простит.
А если не сделает — простит?
Наверное, это и есть безысходность.
На щеки Тины упало несколько капелек. Аля сама не поняла, как начала плакать, и осознала это лишь тогда, когда увидела свои слезы, увидела, как они смывают с лица двойника подсохшую кровь. Она протянула руку, стирая их тыльной стороной ладони, и ей показалось, что щека у Тины теплая.
Нет, это слезы были теплыми. Она просто дурачила сама себя.
Аля покрепче перехватила нож, замахнулась и со всей силы вогнала его в землю около кровати. Чудом только не попала себе по ноге. Сама не ожидала от себя такой силы — длинное лезвие ушло в холодную землю по самую рукоять.
И рукам сразу стало легко. Вся тяжесть ушла с этим ножиком и с этим решением. Туда, в землю.
Она присела на край кровати, опустила голову на мягкое красное пальто и плакала, пока не начала икать и задыхаться. Плакала, пока глаза не защипало, как будто в них сыпанули песка. Кажется, что-то говорила, бормотала себе под нос, долго просила прощения, но слова постепенно смазывались и превращались в неясную белиберду, смешанную со всхлипываниями.
Это я себя никогда не прощу. А ты — прости меня, Тина, прости, прости, прости.
Как бы ей ни было больно, всю жизнь, она всегда прощала. Простила она маму, еще ребенком, словно очень рано поняв какую-то отчужденную холодную мудрость взрослой жизни — что ж, у мамы своя жизнь, и Але в ней нет места. Простила бабушку, потому что так и не научилась за все свое детство по-настоящему злиться, ненавидеть и копить в себе обиду. Простила дядю, простила школьных хулиганов, издевавшихся над ней все детство за ее дешевые вещи и отчужденность, простила их всех.
А вот себя простить не получалось. И, наверное, не получится.
Прости меня, Тина. Ну не могу я иначе. Ты была права — я все время хочу сделать так, чтоб всем было хорошо. Даром, что не умею.
В глазах начинал копиться знакомый туман. Голова отяжелела, руки и ноги привычно налились свинцом, и Але внезапно пришла в голову мысль, что Тина уж точно позаботится о Варваре. Точно не оставит ее на произвол судьбы. И, быть может, проживет за Алю жизнь куда лучше, чем она сама.