Утром он не стал дожидаться, пока Шейла приготовит завтрак, а перекусил в кафе по пути на работу. Чудом обошелся без похмелья. Голова была свежая, и он решил, что его поведение за последние несколько месяцев — результат ошибок как Шейлы, так и его. Начало разладу в семье положили ссоры из-за денег. Он приносил очень мало, да и Шейла получала немного, а счета продолжали расти. Затем издатель с сомнительной репутацией, который разбогател, публикуя сенсационные полупорнографические книги, предложил ему работать у него, чтобы придать своей конторе более респектабельный вид. Деньги он обещал хорошие, но человек был предельно вульгарный, и Деймон знал, что потребуется десять таких, как он, чтобы придать делу респектабельность. Он отверг предложение, ко сделал ошибку, рассказав о нем Шейле, Она пришла в ярость и не собиралась скрывать это от него.
— Ты никак стал чистоплюем, дорогой мой муж, — сказала она. — Благородство — вещь, конечно, хорошая, но ни один счет ею не оплатишь. Если бы тебе пришлось иметь дело с орущими, дикими, невоспитанными детьми, как мне, ты был бы счастлив взяться за самую паршивую и грязную работу, лишь бы не подохнуть с голоду.
— Не впадай в мелодраму.
— Мелодрамами занимаешься ты. Приносишь в жертву все, что угодно, лишь бы горело святое пламя на жертвеннике настоящей литературы. О’кей, оставайся чистеньким — и трижды «ура» в честь незапятнанного благородства Роджера Деймона. Я слишком хорошо знаю тебя и ни на секунду не могу представить себе, что ты способен в чем-то измениться, чтобы доставить мне радость. Так отправляйся на потрепанный алтарь своей конторы, кури свою трубку и жди, пока к тебе в двери не постучится еще один Т. С. Эллиот и не станет приставать, чтобы ты немедленно подписал с ним контракт.
— Шейла, — грустно сказал он, обеспокоенный тем, насколько ее слова совпадают с тем, что мистер Грей рассказывал о своем последнем разговоре с сыном, когда тот презрительно сказал ему, что отец всю жизнь жил лишь для корки хлеба. — Шейла, я слышу но твои слова.
— Я тебе могу гарантировать только одно, дорогой мой муж, — хрипло сказала Шейла, — что бедность — это самый верный способ, чтобы у леди изменился голос.
После этого разговора он всю ночь пил с мальчиками, как саркастически называла их Шейла. Оправданием для него был тот удар, который он перенес, и он был слишком честен, чтобы отвергать все обвинения.
Вспоминая эти слова и выражение упрямого неприятия на лице Шейлы, которое последние месяцы не покидало его, он думал, что она и выглядит как крестьянка и ведет себя как крестьянка. Это было ужасно, и он презирал самого себя. Хотя он не представлял, чем все может кончиться, но был уверен, что долго этого не выдержит.
Деймон сидел за столом, грустно перебирая свои обиды и с отвращением вспоминая, как прошедшей ночью Шейла отбросила его руку, когда зазвонил телефон, и он снял трубку. Это была Джулия Ларш. Он постарался не выдать удивления в голосе, когда она назвала себя.
— Я все вспоминала, как приятно было встретить вас прошлым вечером, — сказала она, — и думала, что хорошо было бы снова увидеть вас.
— Это очень любезно с вашей стороны миссис… Э-э-э… миссис Ларш.
— Утром, как раз перед тем как проснуться, я увидела вас во сие. — Она мягко засмеялась, — Десять минут тому назад.
— Надеюсь, что сон был достаточно приятен для вас, — сказал Деймон, начиная испытывать смущение и надеясь, что Оливер не догадывается, что ему сказали на другом конце линии.
Она снова засмеялась.
— Он был очень сексуальным, — призналась она.
— Хорошие новости.
— И я подумала, что это могло быть прекрасным завершением моего отпуска в Нью-Йорке, если бы вы прямо сейчас приехали ко мне в гостиницу, пока я еще не забыла этот сон…
— Ну, я… я… — Деймон начал заикаться, — Это очень заман…
— Я в «Бордене». Ист, Тридцать девятая улица. Номер 426. Дверь будет открыта, — И она повесила трубку.
Деймон медленно положил трубку, с сокрушением понимая, как много значит для него этот голос после стольких педель воздержания.
— Что-то важное? — спросил Оливер.
— Просто со мной попрощались. — Он сидел минут пять, видя перед собой расплывающиеся на листе бумаги очертания букв, затем встал, вышел и направился прямо на Тридцать девятую улицу в тот гостиничный номер, дверь которого была открыта для него.
Спустя почти одиннадцать лет он все еще помнил этот звонок и думал о нем весь день, оставив за собой толчею пешеходов на Шестой авеню. В постели Джулия Ларш не была ни застенчивой, ни утомленной, ни стыдливой, и к тому времени, когда настал вечер, он уже испытал столько оргазмов, сколько ему не доставалось в течение одного дня, даже когда ему было восемнадцать лет.
Было ли то совпадение или нет, но после этой истории счастье повернулось к нему лицом. Клиент, предыдущие две книги которого шли очень туго, принес роман, который месяца два занимал место где-то в середине списка бестселлеров; один журналист предложил Деймону контракт на совместную работу над автобиографией некой кинозвезды, после чего он получил приличный аванс; тетушка из Уорчестера, скончавшись, оставила ему по завещанию десять тысяч долларов. У него больше не было необходимости напиваться, и Шейла, которая сначала отнеслась к изменениям недоверчиво и с подозрением, наконец стала прежней Шейлой и извинилась за то, что бывала резковата. И ему теперь не приходилось тянуться к ней в постели, потому что она сама тянулась к нему.
Оглядываясь назад, он прикидывал, что счастье последнего десятилетия он может исчислять с того дня, когда вошел в номер Джулии Ларш. Но теперь, припоминая события последних дней, он чувствовал, что для него начинается новая эра — темная и холодная, эра микродиктофонов и предупреждений с угрозами, эра людей, которые имеют дело с убийцами, эра постыдных воспоминаний, связанных с постоянным присутствием тех, кто уже на том свете. Он знал, что сегодня ему придется напиться. Он знал так же, что Шейла, чья вера в него ныне неколебима, простит его.
Добравшись до магазина электронного оборудования, он уставился в витрину, дивясь безграничной талантливости человека, которому удалось столь изобретательно решить труднейшую проблему, когда он создавал все эти микрокомпьютеры, радио- и кассетные проигрыватели, миниатюрные телевизоры. Прежде чем войти, он решил, что купит автоответчик для домашнего телефона, но постарается избежать всех этих агрегатов, которые превратят его дом в звукозаписывающую студию. Я не создан для шпионской деятельности, убедительно сказал он себе. Но, не признаваясь даже самому себе, знал, что им стала овладевать подозрительность. Если он пристроит на себе диктофончик, когда Заловски позвонит в следующий раз, то заставит себя встретиться с ним. Без этого, в сущности, нет смысла встречаться с этим человеком.
Войдя, он подошел К прилавку, перед которым уже стоял покупатель.
— Мне нужна такая маленькая и легкая штучка, чтобы я мог положить ее в портфель, когда куда-нибудь еду, — сказал покупатель.
Услышав этот голос, Деймон повернулся. Это был голос человека, который учился с ним в выпускном классе перед войной, который был его напарником и близким другом в отделе снабжения корпуса морской пехоты, а затем несколько лет жил с ним в одной квартире. Морис Фитцджеральд. К тому времени, когда Деймон решил завоевать мир, у Мориса хорошо шли дела на сцене, и на него был постоянный спрос. Они были хорошими друзьями, хотя, когда Деймон бросил сцену, попрощались холодно. Дружба их дала серьезную трещину, и Деймон не пришел на прощальный вечер, который давали Морис Фитцджеральд и бывшая возлюбленная Деймона Антуанетта Бредли перед их отъездом в Лондон. Но теперь, увидев его знакомую беспечную физиономию, затененную полями твидовой ирландской шляпы, он почувствовал, как холодность исчезает, уступая место теплу воспоминаний о прежних днях на судне и в их холостяцкой квартирке. В Лондоне, где оказался очень ко двору его сочный ирландский акцент и незаменимая способность играть любые роли, Фитцджеральд сделал отличную карьеру как непревзойденный исполнитель вторых ролей. Несмотря на свой талант, он знал, что никогда не станет звездой. Он был невысок ростом, а его лицо, подвижное и застенчивое, как нельзя больше подходило для ролей комиков в бурлесках. Его бы никто не назвал красавцем, даже мать, как с невеселым смехом говаривал он сам.