Шейла сидела в приемной у доктора Цинфанделя. Она привела волосы в порядок и надела повое платье вместо неизменных в течение последнего времени свитера и юбки. В разговоре, который ей предстоял, она хотела чувствовать себя собранной, спокойной и твердой.
— Вы можете войти, — сказала секретарша Цинфанделя.
Встав, Шейла уверенно вошла в кабинет, где Цинфандель сидел над историями болезней. Он выглядел усталым и опустошенным. Шейла впала, что он являлся в больницу каждый день к пяти и часто оставался до одиннадцати вечера. Как-то он упомянул, что у него есть жена и двое детей, и Шейла испытывала к ним жалость, хотя никогда не видела никаких следов их существования, и на столе врача не было никаких семейных фотографий.
— Он маньяк в своем деле, — сказал Оливер, и Шейла согласилась, что характеристика подходит этому измученному неуклюжему человеку.
Взглянув на нее, Цинфандель быстро улыбнулся, под глазами у него были темные круги, а голова забита бесконечными симптомами тысячи разных болезней.
— Садитесь, пожалуйста, — сказал он. — Я рад, что мы выбрали минутку поговорить друг с другом. Вы знаете, что я обязан предупредить вас.
— Да, — сказала Шейла. — И думаю, что вы ошибаетесь.
Цинфандель вздохнул.
— Я не могу перевести его из реанимации, миссис Деймон. Ваш муж по-прежнему в очень тяжелом состоянии. Его жизнь висит на волоске. Как вы хорошо знаете, я никогда не лгу своим пациентам или их близким. Да, действительно, пациенты, которым приходится проводить в этом отделении достаточно долгое время, имеют склонность впадать в депрессию. Но в случае с вашим мужем первым делом мы должны спасти его тело. У нас есть свои профессиональные принципы, за нами наш опыт.
— Все это я понимаю, доктор, — Шейла старалась говорить спокойно, — но, прожив с этим человеком столько лет, и я кое-что знаю о нем. Жизнь из него почти ушла. Он столько потерял в весе, что от него остались только кожа и кости. Ежедневно он теряет по фунту. Он отказывается есть…
— Питательная смесь, которую я прописал, смешанная с молоком…
— Я все знаю о питательной смеси. Вы можете выписывать все что угодно, но он делает один глоток и отворачивается к стене. Я приношу ему деликатесы… копченую лососину, икру, супы и фрукты… но он пьет только апельсиновый сок. Как вы думаете, сколько он может жить на апельсиновом соке? Он впал в летаргию, им овладел фатализм. Он ждет смерти как избавления.
— Вы преувеличиваете, миссис Деймон.
— Я хочу его забрать из этого проклятого реанимационного отделения, где он окружен умирающими и аппаратами, напоминающими о смерти, и отвезти обратно в палату, чтобы хоть что-то изменилось в его жизни, чтобы он почувствовал ее движение. Он здесь, как дикое животное в загоне, как тот дикий зверь, который отказывается есть за решеткой и предпочитает молча ждать смерти.
— Его невозможно транспортировать, — хрипло сказал Цинфандель, — он нуждается в подключении к аппаратам, к респиратору, к кислороду, к мониторам… его сердце, пульс, давление… количество гемоглобина, которое продолжает оставаться угрожающе низким. В любую минуту может произойти неожиданность. Понадобится мгновенная помощь. Отделение реанимации — единственное место, где мы можем гарантировать ее. Вы должны понимать, миссис Деймон, что мы несем ответственность за его жизнь…
— Как и я. — Шейла была непреклонна. — И если он останется здесь, он ее потеряет.
— Я понимаю ваши опасения, — вежливо настаивал Цинфандель. — Но у вас субъективная точка зрения. Мы не можем позволить себе такой роскоши. Мы должны делать выводы, исходя из объективных данных. И я прошу вас доверять нам.
— Не могу. — Шейла встала и вышла из кабинета.
Когда Оливер вошел в приемную реанимации, куда он являлся каждый вечер после работы, то заметил, что Шейла встревожена куда больше обычного.
— Что случилось? — спросил он.
— Я должна поговорить с вамп, — Шейла огляделась. В помещении были еще два посетителя и главный врач в форменном халате отделения, который шептался в уголке с одним из них. — Здесь мне не хочется разговаривать. Давайте выйдем и выпьем по чашке кофе.
— Ему хуже? — встревожился Оливер.
— Ему становится хуже с каждым днем, — сказала Шейла и не проронила больше ни слова, пока они не заняли столик в небольшом кафе рядом с больницей, где обычно обедали и которое часто посещали в перерывах сестрички. И сейчас около входа стояла группа из трех медсестер. Шейла провела Оливера к отдельному столику.
— Что происходит? — повторил свой вопрос Оливер.
Со дня перестрелки на лице его застыло тревожное выражение, но сейчас оно особенно было заметно. Он напоминал Шейле маленького мальчика, который потерялся в толпе и старается сдержать слезы, оглядываясь в поисках матери.
— Нечто странное, — сказала Шейла. — И я толком не знаю, что именно. — Она рассказала ему о разговоре с Цинфанделем, — Если из-под Роджера каждый день уходит земля, то, значит, имеет смысл что-то делать. Но доктор стоит каменной стеной. Они как будто слушают меня, но ничего не слышат. Есть ли у васкакие-нибудь соображения?
Оливер болезненно сморщил лицо и издал странный горловой звук.
— Видите ли, я не хотел бы беспокоить вас, по…
— Но что?
— Это всего лишь предположение… — Он замолчал.
— Продолжайте, Оливер, — нетерпеливо сказала Шейла, — Не ходите вокруг и около.
— Они делят ответственность.
— Кто делит ответственность? Какуюответственность? — Шейла с трудом сдерживалась.
— Все они. Врачи. Шейла, мне это сказали под глубоким секретом.
— Ради Бога, Оливер, перестаньте говорить загадками.
— Вы знаете Пенни, ту симпатичную светленькую сестричку?
— Да.
— Я раза два обедал с ней, — Он покраснел, — Кроме того, что она очень привлекательна, она еще и весьма интеллиг…
— Без описаний, — неумолимо прервала его Шейла, — К делу.
— Помните, Роджер как-то написал вам, что просит связаться с юристом.
— Конечно, помню.
— Ну, и кто-то прочитал эти слова, прежде чем они попали к вам. Или один из них, я имею в виду врачей, их увидел. Я думаю, что он сообщил и другим. Они думают, дело в том, что вы и Роджер хотите подать в суд на Роггарта, на больницу и на всех из-за плохого лечения. На миллионы долларов.
— Роджер никогда в жизни ни на кого не подавал в суд. Каждый раз, когда он читает в газете о таком процессе, он приходит в ярость, он снова и снова повторяет мне, что это подрывает в Америке веру в медицину.
— Вы знаете это, — сказал Оливер. — Я это знаю. А онинет. Во всяком случае, Пенни так считает. Они идиоты и сходят с ума. Есть и еще кое-что, о чем рассказала Пенни.
— Что именно?
Оливер повернул голову, чтобы посмотреть, не подошел ли кто-нибудь тихонько к ним.
— Когда после операции его везли в реанимацию, один из врачей, который тогда дежурил, сказал: «Еще одна жертва мясника Роггарта».
— О, Господи, — простонала Шейла. И тут же набросилась на Оливера. — Ваш собственный брат сказал, что он — один из лучших врачей в стране.
— Простите! Если он и сделал ошибку, то он, по крайней мере, чистосердечно заблуждался. Если мой брат сказал, что Роггарт — один из лучших врачей в стране, значит, он это слышал. Может быть, в свое время Роггарт и был таковым. А может, никогда и не был, — Оливер пожал плечами, — Репутация. Есть писатели, до которых Роджер не дотронулся бы и длинной палкой, но они читают о себе двадцать лет подряд восторженные статьи. Что же касается врачей — это же закрытая корпорация. Относятся они друг к другу снисходительно, у них нет привычки пинать друг друга. И тут есть еще кое-что. Когда Роджер уже был в реанимации и в журнал заносился весь ход операции, на первой странице появились три буквы. — Он помедлил. — Не зпаю, должен ли я вам рассказывать об этом, Шейла.
— Что за три буквы? — яростно спросила она.
— ЗСС.
Шейла нахмурилась.