Деймон снова встал на эскалатор, без труда удерживая в руках коробки со свитером мисс Уолтон и блейзером Оливера. Роджер Деймон, приносящий мир народам, даритель злата, доброй воли и гармонии возносится ввысь в мире «Сакса».
Продавщица, встретившая его в отделе мехов, оказалась красивой дамой с прекрасно уложенными седыми волосами. Извинившись за то, что в связи с наступлением весны запасы меховых изделий несколько истощились, дама предложила продемонстрировать джентльмену все, что осталось.
Смена сезонов не трогала Деймона. Шейле предстояло пробыть рядом с ним еще много, много зим. Ему однажды попалась на глаза реклама спортивных мехов в воскресном приложении к «Таймс». Шейле не повредит немного спорта, подумал он.
– Вот кое-что из норки, – сказала элегантная дама и тут же добавила: – Норка с пушной фермы.
Это было элегантное полупальто из светлого меха с поясом и шалевым воротником. Деймон не мог представить, каким видом спорта может заниматься женщина в подобном одеянии, но добиваться ответа у продавщицы не стал. Не стал он спрашивать и о том, какому спорту предавалась норка на ферме. В любом случае она не играла за команду вымирающих видов, и экологические принципы Деймона таким образом не терпели урона. По его прикидке, элегантная леди была примерно одного возраста с Шейлой, имела тот же рост и приблизительно те же формы.
– Не могли бы вы накинуть на себя шубу, чтобы я мог посмотреть, как это будет выглядеть? – спросил Деймон. – Моя супруга, насколько мне помнится, одинакового с вами роста… – Попытавшись улыбнуться так, чтобы это не казалось ухмылкой, он добавил: – И примерно тех же… м-м-м… той же конфигурации. – И чтобы навеки закрепить симпатии отдела мехов универмага «Сакс», Деймон застенчиво закончил: – И такая же красивая.
Он умолчал о том, что в отличие от леди с серебристо-седой прической у Шейлы блестящие темные волосы. Это даст изумительный контраст с цветом меха.
На седовласой даме шуба смотрелась великолепно. Леди прохаживалась перед Роджером, как профессиональная модель. Она поднимала шалевый воротник, чтобы укрыть от мороза уши, прятала руки в глубокие карманы и распахивала полы, словно крылья бабочки, дабы продемонстрировать муаровую шелковую подкладку.
– Я ее беру, – сказал Деймон.
Продавщица внимательно на него взглянула и спросила:
– Вы не желаете посмотреть еще что-нибудь? Не хотите узнать, сколько она стоит?
– Нет, – ответил Деймон и совершенно не по делу брякнул: – Я ужасно тороплюсь.
– Очень хорошо, сэр.
Этот день явно не располагал к тому, чтобы сбивать цены и торговаться. Наконец-то он присоединился к самому патриотичному племени американцев – племени ненасытных потребителей. Деймону казалось, что он парит в облаках. Покупай, покупай, покупай и пой. Пусть все твои тревоги унесутся вместе с песней.
Он беззаботно, не глядя на цену, размашисто подписал слип с оттиском кредитки – тотем вышеупомянутого племени – и попросил, чтобы шубу доставили ему домой на следующий день от десяти утра до полудня.
Покинув универмаг через выход на первом этаже, он подумал, не стоит ли вернуться в контору, чтобы вручить подарки мисс Уолтон и Оливеру. Но все никак не проходил экстаз покупателя – чувство, которое Деймон ранее не только не испытывал, но даже не мог вообразить. До вечера было еще далеко, а Деймона со всех сторон окружали, поджидая его кредитную карту, сокровища Имперского города.
Деймон мычал на ходу отрывки из мюзикла «Камелот». Вдруг в его памяти всплыли слова, и он запел про себя: «Цветущий месяц май для легкомысленных мечтаний создан. Пристойных и не оч…»
Деймон громко фыркнул. Проходящая мимо пара бросила на него вопросительный взгляд.
Был всего-навсего апрель. Впрочем, до мая не так уж и далеко, подумал он. По обстоятельствам, от него не зависящим, ему пришлось немного поторопить время. Итак, куда теперь? В какой магазин направить свои стопы? Воистину судьбоносное решение. Дальнейший ход действий ему подсказали все еще звучавшие в голове слова песни. Он свернул с Пятой авеню и направился по поперечной улице в сторону Мэдисон-авеню, на углу которой располагался большой музыкальный магазин. Следующей в повестке дня стояла умиротворяющая любую неукротимую душу музыка. Он потерял чувство времени, бродя по магазину и изучая каталоги. По мере того как Деймон называл пластинки, которые хотел бы приобрести, обслуживающий его продавец становился дружелюбнее и дружелюбнее.
Бетховен – его отец и брат; Шопен – пылкий, ненавидящий неволю поляк с легкими пальцами; ослепительный, искрометный Моцарт; мрачный виртуоз Лист; Брамс – могучий, глубокий вздох из центра Европы; Густав Малер и Рихард Штраус – потерянный мир Вены; легкий, похожий на колокольчик и так до конца и не оцененный Пуленк; Элгар и Айвз, творившие на переломе веков. А теперь вы, парни двадцатого столетия. Ты, Гершвин, со своими блюзами из нью-йоркских джунглей; ты, Копленд, с аппалачской весной, ритмами Дальнего Запада и огневыми танцами майя из Мексики. Придите и вы, Шостакович со Стравинским. Вы ли являетесь выразителями русской души? Не знаю. Или Толстой и Ленин?
Список рос, продавец становился все более радостным, а его сердечность уже не знала границ.
Теперь подберем немного великих солистов. Для начала пойдут Рубинштейн, Касальс, Стерн, Шнабель – пусть это даже будут старые записи. Затем Горовиц, Сеговия, чтобы послушать его фламенко, и Ростропович – для сравнения с Касальсом.
Не уходите, молодой человек, нам еще надо подумать об операх. Начнем с «Фальстафа» Верди. За ней следуют «Так поступают все» и, естественно, «Волшебная флейта». Посоветуюсь с женой и зайду завтра. Не надо Вагнера, если можно. Впрочем, можно взять его «Мейстерзингеров».