После ссоры в пятницу о Джулии Ларч и ее сыне они больше не говорили. Деймону казалось, что Вайнштейн считает себя победителем в споре и полагает, что он, Деймон, отказался от идеи установить контакт с мужем Джулии. Вайнштейн, вне всякого сомнения, был человеком, не привыкшим терпеть поражение в дискуссиях.
– Пьянство, – рассуждал Вайнштейн, – очень похоже на езду на велосипеде. Даже если давно не крутил педали, ты все равно не разучишься. – Манфред прикончил пиво и обратился к бармену за новой порцией. – Если закажу третью, – сказал он Деймону, – я разрешаю тебе сломать мне руку.
– Это делает тебя более человечным, – заметил Деймон. – Оказывается, и ты не лишен слабостей.
– Если слабость – признак человечности, то я самый что ни на есть человечный из людей, – печально произнес Вайнштейн и, тут же резко изменив тему, добавил: – Думаю, твоего Оливера Габриельсена нам обдурить не удалось.
– Что ты имеешь в виду?
– Когда ты на минуту вышел из кабинета, чтобы поговорить с мисс Уолтон, ко мне подошел Габриельсен и спросил, почему я не снял пиджак. В помещении тепло, и без пиджака я буду чувствовать себя комфортнее, сказал он. Говоря это, он не сводил глаз с выпуклости под моим плечом. Затем Габриельсен поинтересовался, где я получил степень по литературе.
– И что же ты ему ответил?
– Изобрел какой-то колледж в Оклахоме. Не забыть бы его название на тот случай, если Оливер снова спросит. «Христианский университет Батмана». Это фамилия моего босса в полиции.
– Насколько я знаю Оливера, – рассмеялся Деймон, – он обязательно сверится со справочником. Как быть, если он скажет тебе, что подобного образовательного учреждения не существует?
– Отвечу, что университет закрылся во время войны.
– Не проще ли будет сказать ему всю правду? Он в курсе почти всего, что произошло. Моя супруга устроила для него брифинг.
– Что за отношения у тебя с истиной? – довольно сердито спросил Вайнштейн. – Похоже, ты ею просто одержим. Ты когда-нибудь слышал словосочетание «необходимые сведения»?
– Да. Оно использовалось при создании атомной бомбы в ходе реализации проекта «Манхэттен» и означает, что людям следует сообщать лишь те сведения, которые нужны для их работы.
– Хорошее правило, – сказал Вайнштейн. – Подходит для всего. Для работы в правительстве. Для полиции. В семейной жизни. Ты действительно считаешь, что твоей жене следует знать об этой безумной бабе из Индианы?
– Нет. Во всяком случае, не сейчас.
– Что значит – не сейчас? Никогда! Ты сказал, что у тебя прекрасный брак. Какого же дьявола ты намерен его разрушить?
– Может, оставим на время эту тему? – сказал Деймон. – Но коль скоро речь зашла о браке, то ответь, почему ты не женился вторично?
– Мне хотелось бы сказать, что я однолюб, – ответил Вайнштейн. – Но это было бы ложью. Женитьба… – Он пожал плечами, сделал большой глоток пива и продолжил: – Да кто же пойдет за меня? Старый жирный отставной коп с рожей, похожей на каменистое побережье, и пенсией, которой хватает лишь на мясо да картошку. Кто мне, по-твоему, может достаться? Старая дева учительница, от которой в панике бежали все встречавшиеся ей мужики? Или вдовица с крашеными волосами и сиськами до пояса, дающая объявление в газетах о том, что ищет себе в компаньоны разделяющего ее вкусы джентльмена? А может быть, это будет разведенная женщина с пятью детишками, способная вынести брак с отставным копом только потому, что ее благоверный служил в транспортной полиции? – Он прикончил пиво одним могучим глотком. – Я питаю огромное уважение к двум объектам – к себе и к сексу. И вот я утратил и то и другое, произнеся лишь одно вонючее слово: «Согласен». – Вайнштейн мрачно глянул на стоящий перед ним пустой стакан и продолжил: – Согласно догмам еврейской веры, супруг в случае смерти жены должен взять себе в жены ее сестру. Поскольку к жене у меня было чувство преходящее, то я с удовольствием бы так поступил.
– Так в чем же дело?
– У моей жены не оказалось сестры. – Он хрипло захохотал, как театральный комик, получивший удовольствие от собственной шутки.
– Неужели ты так строго придерживаешься догматов иудаизма? – спросил Деймон, как только стих смех. В доме Манфреда он не заметил никаких признаков почтения к религии.
– Признаюсь, – ответил Вайнштейн, сразу посерьезнев, – я ем свинину, а в синагоге был только раз, да и то лишь для того, чтобы произвести арест. Однако в том, что я иудей, сомнений быть не может. Я читал Библию, но насчет догматов… – Он покачал головой. – Думаю, ко мне это не относится. Религия… – Он задумался, словно не мог выразить свои чувства словами. – Для меня это что-то вроде огромного шарообразного облака, в центре которого скрыта тайна. – Манфред развел руки в стороны, как бы пытаясь объять невидимую сферу. – Облако, громадное как планета, а может быть, и как вся Солнечная система. Не исключено, что оно чрезмерно велико, и его поперечник следует измерять в световых годах. И каждая из религий прилепилась к поверхности этого облака. Одна вера на миг заглядывает внутрь сферы на своем месте, вторая на мгновение видит то, что под ней. И так продолжается до бесконечности. Однако никому не дано узреть того, что расположено в самом сердце. Или, как говорил мой говнюк зять, который, как тебе известно, атеист: вся эта муть изобретена как успокоительное средство для человеческой расы. Каждый знает, что помрет, а религия преподносит ему свою Большую Ложь. Что за «Большая Ложь», можешь спросить ты. Отвечаю: бессмертие. – Он скривился так, словно пиво, которое он только что выпил, вдруг прокисло у него в желудке. – Зятек был настолько уверен в своих словах, что мне хотелось дать ему пинка в зад. Совершенно не выношу, когда люди не испытывают сомнений в своей правоте, хотя не способны доказать ее с помощью фактов, цифр или хотя бы свидетельских показаний. Скажем так: для меня присяжные все еще находятся в совещательной комнате.