– Вы не станете смотреть, что можно сделать. Вы переведете его в отдельную палату к трем часам дня.
– Миссис Деймон, вы продолжаете принуждать меня поступать вопреки принципам и правилам, которые диктуют мои образование и опыт. Вы выбираете методы лечения, вы прислушиваетесь к сплетням младшего персонала, выдвигаете невыполнимые требования. Теперь вот угрожаете судом…
– Сегодня к трем, – сказала Шейла и ушла в отделение, где ее муж пытался снова погрузиться в сон, стараясь застать его продолжение.
Этим утром галлюцинации преследовали Деймона последний раз.
В силу каких-то причин, которые никто не удосужился объяснить, ему было позволено свободно бродить по всему кораблю. Да и само судно преобразилось. Битый ветрами, потрепанный сухогруз превратился в белоснежный лайнер, полный пассажиров, которые паковали вещи и прощались друг с другом, так как вскоре прибывали в порт. Деймон был уверен, хотя ему об этом никто не говорил, что лайнер приходит в Сиэтл. Знал он и то, что все сходят на берег и лишь он остается на борту.
Судно пришвартовалось под громкий рев гудка. Мимо Деймона шествовали медсестры, которых он уже научился различать и к которым испытывал безотчетную симпатию. Волосы у девушек были тщательно уложены, на их юных лицах лежал легкий макияж, и вместо обычных белых халатов они щеголяли в великолепных дорожных туалетах. Высокие каблуки стучали по палубе. Девицы приветствовали Деймона взмахом руки и уходили. Лишь одна из медицинских сестер задержалась, чтобы с ним попрощаться. Она была самой красивой, и все звали ее Пенни. По ее ангельскому личику из светло-голубых, окаймленных темными ресницами глаз катились слезинки.
– Почему вы плачете? – сочувственно поинтересовался Деймон.
– Я люблю Оливера Габриельсена, – ответила она, – а Оливер любит меня. Но он женат.
– Ах, Пенни, – сказал Деймон, – вы рождены для слез и будете рыдать всегда.
– Знаю, – ответила Пенни всхлипывая.
Затем она поцеловала его мягкими влажными губами и, подхватив дорожную сумку, спустилась по трапу.
Перед Деймоном возник доктор с бычьей шеей. Теперь на нем была застегнутая на молнию ветровка с надписью: «Университет штата Виргиния».
– Ну, сынок, – ласково произнес доктор, – пока прощай. Что я могу принести для тебя с того берега?
– Принесите кока-колы, – немного подумав, попросил Деймон. – Со льдом.
– Будет сделано, – ответил доктор и протянул Деймону руку, оказавшуюся такой сильной, что рукопожатие больше смахивало на захват стальной клешней. Затем он сбежал вниз по трапу, и гигантский корабль стал принадлежать только Деймону.
Вскоре после полудня Деймона перевели в отдельную палату. Он не стал спрашивать у Шейлы, как и почему это было сделано, а сама она ему ничего объяснять не стала. При палате имелись душ и туалет. Используя ходунок – без его помощи Деймон не мог стоять на ногах, – он добрался до туалета и, опустившись на сиденье унитаза, ощутил близкий к экстазу восторг. Покончив с важным делом, Деймон, опираясь на тот же ходунок, поднялся и взглянул в зеркало. Перед самым переводом из реанимации больничный парикмахер его побрил, и все морщины на лице проступали очень четко. Из зеркала на него смотрело почти неузнаваемое лицо белого, с легкой зеленью, цвета. Обтягивающая кости лица кожа напоминала испещренный темными пятнами пергамент, глаза ввалились, и в них при всем желании невозможно было увидеть даже искорки жизни. Глаза мертвеца, подумал Деймон и, неуклюже передвигая перед собой ходунок, осторожно, дюйм за дюймом, двинулся в палату. Шейла и медсестра помогли ему забраться в постель. Им пришлось поднимать его ноги, так как у самого Деймона сил на это уже не осталось.
Он был страшно доволен тем, что в палате не оказалось часов.
– Я принесла «Таймс», – сказала Шейла. – Не хочешь взглянуть?
Деймон утвердительно кивнул.
Он держал газету перед собой. Дата ему ничего не говорила. Заголовки не имели никакого смысла. Да и вся газета с таким же успехом могла быть написана на санскрите. Она выпала из его рук на одеяло, а он вдруг зашелся в приступе дикого кашля. Медсестра подключила один конец трубки к аппарату, другой провела глубоко в легкие через гортань и запустила компрессор. Деймон привык к этой процедуре, но только сейчас впервые осознал, насколько она болезненна.
Шейла принесла ему шоколадный коктейль с сырым яйцом и мороженым. Мальчишкой он обожал молочные коктейли, но сейчас, сделав несколько глотков, оттолкнул стакан в сторону. Шейлу этот его жест обеспокоил, и Деймон почувствовал себя виноватым. Однако сил на то, чтобы проглотить хотя бы еще каплю, у него не осталось.
Бинты с груди и живота были сняты, но он не хотел смотреть на швы. Сестры четыре-пять раз в день проводили орошение и стерилизацию единственного оставшегося на ягодицах большого пролежня и меняли повязку. Раньше он пролежня вообще не замечал, а теперь ранка оказалась страшно болезненной, так же как, впрочем, и внутривенное вливание антибиотиков. Переливание крови также стало мучительным. Деймон удивительно ясно помнил все свои галлюцинации, но все же до конца не знал, были это только сны или он пережил все наяву. Во всяком случае, он никому о них не рассказывал. Время от времени Деймон сожалел о том, что ему не позволили умереть раньше. Он был уверен: из больницы ему живым не выйти, и предстоящие дни станут лишь никому не нужным продолжением агонии. Страдальца раздражала бессмысленная суета Шейлы и сестер, дежуривших подле него круглые сутки в три смены. Он едва выносил их настойчивые попытки заставить его несколько раз в день вылезать из постели, чтобы пройти пару-тройку шагов – вначале с ходунком, а затем с тростью. Деймон пытался есть, но любая пища превращалась у него во рту в комок сухой трухи, которую ему после безуспешной попытки прожевать приходилось выплевывать.