Вайнштейн скривил физиономию и сразу стал похож на себя семнадцатилетнего. Такую рожу он обычно строил после того, как, выбив удачным броском почти завершившего победную пробежку игрока противника, возвращался на скамейку своей команды.
– Боюсь, этот игровой сезон будет для меня не очень удачным, – сказал Вайнштейн.
Он собирался в Калифорнию навестить сына, но обещал вернуться, как только узнает, что Деймона выпустили из больницы. Вайнштейн пребывал в ярости, поскольку полиция Нью-Йорка конфисковала его пистолет: лицензия на него была получена в Коннектикуте и действовала лишь на территории этого штата.
– Копы проклятые! – презрительно бросил он. – Мне еще повезло: они не посадили меня в тюрьму за то, что я не позволил убить своего старого друга.
Манфред несколько раз говорил с Шултером, но следов Заловски так никто и не обнаружил. От брошенного им револьвера пользы для расследования не было. Согласно выдвинутой Шултером теории, Заловски был ранен сильнее, чем считала полиция, и умер от ран, а члены мафиозной семьи, к которой он принадлежал, тихо его похоронили. Что касается Вайнштейна, то, по его мнению, Заловски сбежал из страны в Южную Америку, на Сицилию или в Израиль. Бывший коп не сомневался, что вся организованная преступность контролируется итальянцами, кубинцами или евреями, а сам Заловски – каким бы ни было его подлинное имя – лишь пешка в мелкой банде вымогателей.
– Поправляйся, старый петух, – сказал он, перед тем как уйти. – Мне надо, чтобы ты сохранился как память об этом проклятом колене.
Но по выражению лица друга Деймон видел: Манфред не верит в то, что им придется еще встретиться.
С ходатайством за Женевьеву Долгер выступил Оливер. Женевьева дважды в неделю присылала в палату гигантские букеты. Пока Деймон валялся в больнице, она, каким-то чудесным образом прекратив выпечку пирогов, завершила роман под названием «Каденция». Издатели повысили авторский гонорар, а Оливер вел переговоры о публикации книги большим тиражом в тонкой обложке и о переделке ее в сценарий для кино, требуя от всех выплаты их клиентке фантастических сумм. Женевьева настаивала хотя бы на единственной встрече с Деймоном, чтобы выразить ему благодарность за все то, что он для нее сделал. Пока не поздно, – закончил мысленно фразу Оливера Деймон.
– Женевьева говорит, что безумно в тебя влюблена, – сказал, изумленно вздернув белесые, почти невидимые брови, Оливер. – Утверждает, что ты – единственный человек, в обществе которого она ощущала себя настоящей женщиной.
Деймон издал стон, но тем не менее согласился с ней встретиться. Это всего лишь дань справедливости, думал он. Не будь Женевьевы Долгер, он не лежал бы сейчас в отдельной палате под круглосуточным присмотром медсестер. И к нему бы не являлся в течение многих недель каждое утро доктор Зинфандель (сто долларов за визит), если бы не «Надгробная песнь» и вот теперь «Каденция».
– О'кей, пусть приходит, – согласился Деймон. – Однако сообщи ей, что я слишком слаб для того, чтобы выслушивать признания в любви.
Но до того как выслушать признания Женевьевы Долгер, Деймону пришлось иметь дело еще с одной дамой.
– Твоя бывшая супруга Элейн Как-ее-там звонила вчера дважды, – сказала Шейла, только что вернувшаяся с главного медицинского поста, где дежурные сестры любезно принимали адресованные Деймону сообщения. Он категорически потребовал убрать телефон из палаты. – Она говорит, что хочет тебя видеть.
– Фамилия Элейн не Как-ее-там, а Спарман, – уточнил Деймон. – Она сочеталась браком с человеком по фамилии Спарман. Впрочем, давным-давно развелась.
– Что ей сказать?
Шейла никогда не встречалась с Элейн, и Деймон был уверен в том, что и сейчас желания встретиться у нее не возникло. Но Деймон считал, что, поскольку ему предстоит умереть – по крайней мере такую перспективу нельзя было отрицать, – он обязан дать возможность сказать последнее прости женщине, которую когда-то любил, или думал, что любил, и с которой был счастлив, пусть и недолго. Кроме того, имея дружка – профессионального игрока, обладающего сомнительными связями, она, возможно, выяснила что-то о Заловски и может поделиться сведениями только с Деймоном. Помимо всего прочего, Элейн всегда умела его так или иначе позабавить – иногда остроумно, а иногда и не очень. Одним словом, он хотел немного отвлечься.
– Передай, что я с радостью с ней повидаюсь. – Деймон знал, что его ответ Шейле не понравится, но не мог же он отказаться от своего прошлого из-за меняющегося настроения супруги – ее одобрения или неодобрения.
Шейла хотела что-то сказать, но в этот момент в палату вошел врач, который был специалистом по легочным заболеваниям. Это был красивый молодой человек, его цвет лица красноречиво свидетельствовал: он проводит много времени на свежем воздухе. Длинные черные волосы были великолепно подстрижены и тщательно расчесаны. Появляясь ежедневно, доктор издали окидывал Деймона взглядом и неизменно произносил:
– Почему бы вам не попросить сестру выкатить вас в аэрарий на крышу, чтобы вы могли подышать там свежим воздухом?
После этого медик с чувством выполненного долга покидал палату. За свой визит пульмонолог тоже брал сотню, хотя Деймон ни разу не воспользовался его советом. Ему казалось, что пребывание в атмосфере нью-йоркского смога и бензиновых паров не может оказать целебного воздействия на его полуразрушенные легкие.
Когда на следующее утро Элейн появилась в палате, Деймон пожалел о том, что рассердил Шейлу, дав согласие на встречу с бывшей женой. Элейн с ног до головы была в черном, а на ее лице Деймон впервые не увидел даже следов краски. Однако некоторое улучшение внешнего вида экс-супруги полностью сводилось на нет ее траурным вдовьим нарядом и горестным выражением лица. Шейла тактично вышла из палаты, как только дежурная сестра на центральном посту объявила, что рядом с ней находится миссис Спарман.