— Он убит…
— Боже, — простонал Вайнштейн. — Тебе удалось наконец хоть что-нибудь узнать? Кто этот выродок? Чего он хочет?
— Ничего, — ответил Деймон. — У него сразу возникли подозрения, что те двое помогают мне, а когда он увидел тебя…
— Всегда случается нечто такое, что невозможно предусмотреть, — прохрипел Вайнштейн. — Парни навеселе возвращаются с вечеринки и вдруг оказываются на опасном месте в неудачное для себя время. Судьба… — Убрав ладонь с руки Деймона, он продолжил: — Прости, но больше не могу говорить. Врачи меня чем-то накачали. Похоже, им хочется, чтобы я отпал недели на две. Береги себя. И не волнуйся за меня. Я буду… — Он смежил веки и погрузился в порожденный лекарствами сон.
Деймон ощутил облегчение, выбравшись из отделения реанимации, с царящим в нем глухим напряжением, с внимательными сестрами, вглядывающимися в мониторы, на которых пульсировали огоньки, информируя о жизни или смерти причудливо забинтованных и соединенных пластиковыми трубками с дыхательными аппаратами тел. Тела эти Деймон видел через полуоткрытые двери других палат. Смерть здесь — основное занятие, думал он, проходя мимо того, что еще осталось от человеческих существ и что пытались спасти в этом отделении.
В приемной его ждали Шейла и еще более бледный, чем обычно, Оливер. Она позвонила Оливеру из Вермонта, и тот встретил ее в аэропорту. Дорожная сумка валялась на полу у ее ног. Тревожное состояние, в котором так долго пребывала Шейла, избороздило ее лицо глубокими морщинами. Когда Деймон вошел в комнату, жена обвила его шею руками и долго-долго не отпускала.
Вайнштейну этим вечером они больше ничем не могли помочь, а Деймон уже валился с ног от усталости. Еще раз взяв у доктора обещание позвонить в случае осложнения в квартиру Габриельсена, где они по настоянию последнего согласились пожить, Деймон, Шейла и Оливер последовали за Шултером по лабиринту коридоров к небольшой задней двери. Таким образом им удалось избежать встречи с толпой репортеров в вестибюле больницы. Теперь, когда лейтенант получил в качестве доказательства серьезности проблемы одного покойника и двух раненых, скука, с которой он раньше слушал Деймона, сменилась почти отеческой заботой. О психах, совершающих в Нью-Йорке еженощно десять тысяч звонков с угрозами, речи больше не было. Шултер настоял на том, чтобы проехать вместе с ними на такси до жилья Оливера, и помог Деймону выбраться из машины, словно тот был инвалидом.
— Не беспокойтесь, — сказал лейтенант, когда они прощались у входа в дом, — этот тип не в том состоянии, чтобы продолжать устраивать вам неприятности. Если я вам буду нужен или возникнут обстоятельства, о которых мне, по вашему мнению, следует знать, звоните. Номер телефона вы знаете. Вам в ближайшее время придется подписать кое-какие показания. И это все. Никто не намерен превращать данное событие в дело федерального значения. Миссис Деймон, — продолжил он, обращаясь к Шейле, — берегите своего мужа. Он очень храбрый человек, и у него выдался трудный денек. — С этими словами Шултер прикоснулся двумя пальцами к полям своей нелепой шляпы, погрузился в такси и отбыл.
Дорис Габриельсен была крошечной пухлой блондинкой. Когда она говорила, тональность каждой ее фразы к концу несколько повышалась, отчего речь Дорис звучала слегка напыщенно. Это иногда сильно раздражало Деймона, однако сейчас он испытывал к супруге Оливера лишь благодарность за тревогу о нем и за ее гостеприимство. Спальню для гостей украсили цветами, а все газеты в доме были тактично спрятаны. Дорис поставила на буфет холодную мясную нарезку, сыр и картофельный салат. Перед тем как посадить их за стол, она налила Деймону виски, плеснув туда лишь каплю содовой. Затем Дорис подняла свой стакан и сказала:
— За наступление лучших дней и за здоровье мистера Вайнштейна.
— Аминь! — произнес Оливер.
Виски вначале обожгло Деймону горло, но уже через пару минут он ощутил его благостный эффект. Им овладело приятное чувство отстраненности. Чувство это успокаивало и умиротворяло. Ему стало казаться, что он сбросил груз ответственности за свою жизнь, попав в заботливые руки друзей. Он наконец избавился от обязанности принимать какие-нибудь решения.
Деймон не был голоден, но покорно, как послушный ребенок, ел все, что ему предлагали, и пил холодное пиво, которое щедро наливала ему Дорис.
Покончив с едой, Деймон сказал:
— Надеюсь, вы меня извините, если я удалюсь. Надо хоть немного полежать, сил просто не осталось.