— В первую очередь, — сказал он, — мы отключим это устройство. Доктор Зинфандель говорит, что пора переходить на обычное питание.
С этими словами доктор Левин взялся за тонкую трубку, соединенную с пакетом питательной смеси, закрепленным на стальной стойке над головой пациента. Другой конец трубки через нос был введен в желудок Деймона.
Деймон со страхом следил за манипуляциями врача. Он был уверен, что не сможет принимать пищу естественным способом и поэтому обречен на голодную смерть. Однако доктор Левин, судя по всему, сомнений не испытывал. Он умело выдернул трубку из внутренностей Деймона и оставил свободно болтаться на стойке. Затем доктор Левин взял в руки новую металлическую трубку, посредством которой Деймон, если верить медику, сможет иногда издавать членораздельные звуки, похожие на речь. Новая трубка, таким образом, становилась мостом, который свяжет его с остальным человечеством.
— Вначале будет немного больно, — сказал Левин. — Может быть, и очень больно. Но боль быстро пройдет, а если вы потребуете обезболивающий укол, то игла причинит вам больше неприятностей, нежели трубка.
После этого доктор Левин бесцеремонно и умело извлек старую, покрытую слизью трубку и вставил новую. Что касалось боли — доктор оказался прав, но Деймон сделал все, чтобы сдержать себя, так как находящиеся в палате Шейла и Оливер взирали на него с тревожным вниманием.
Изогнутая металлическая трубка, вставленная в гортань, вызывала совершенно новые ощущения.
— Теперь, — Левин, подобно флейтисту, приложил палец к отверстию в трубке, — вдохните поглубже и попробуйте что-нибудь сказать.
Деймон набрал полную грудь воздуха. Несмотря на заверения доктора, Деймон был уверен, что говорить все равно не сможет. Однако попытаться стоит.
К его немалому изумлению, раздался какой-то звук. После этого он ясно произнес чужим его уху металлическим голосом:
— Заберите меня отсюда.
Шейла и Оливер рассмеялись, правда, смех Шейлы был на грани истерики.
— Попробуйте еще раз, — предложил доктор Левин.
Деймон отрицательно покачал головой. Для одного дня он наговорился вдоволь.
Шейла сидела в приемной перед кабинетом доктора Зинфанделя. Она тщательно причесалась и надела новое платье вместо мятого свитера и юбки, которые носила вот уже несколько дней. Для предстоящего разговора необходимо было казаться собранной и полностью владеющей собой.
— Можете войти, — сказала секретарь Зинфанделя.
Шейла поднялась, оправила юбку, чтобы не было складок, и решительно вошла в кабинет. Зинфандель все еще внимательно изучал историю болезни пациента, который только что вышел из кабинета. Шейла знала, что каждый день он приходит в больницу в пять утра и часто задерживается здесь до одиннадцати вечера. Как-то он упомянул о жене и двоих детях. Шейла очень жалела этих людей, хотя никаких признаков их существования не видела. Фотографии близких на письменном столе доктора не стояли. «Он — маньяк медицины», — заметил как-то Оливер, и Шейла согласилась, что такая характеристика целиком и полностью соответствует личности этого изнуренного, задерганного человека.
Зинфандель поднял глаза и кротко улыбнулся. Глаза его покраснели, а голова была занята мыслями о тысячах пока еще не исцеленных людей.
— Садитесь, пожалуйста, — предложил он. — Я очень рад, что у нас появилась возможность побеседовать. Вы знаете, что я намерен вам сказать?
— Да, — ответила Шейла, — но думаю, вы ошибаетесь.
— Я не могу перевести его из отделения реанимации, миссис Деймон, — со вздохом произнес он. — Ваш супруг по-прежнему очень болен. Жизнь его висит на волоске. Как вам хорошо известно, я никогда не лгу пациентам или их родным и не пытаюсь лицемерить. Да, больные, долгое время находящиеся в палате интенсивной терапии, имеют тенденцию впадать в глубокую депрессию. Но если говорить о вашем муже, то мы в первую очередь должны заботиться о его теле. В основе наших поступков лежат незыблемые медицинские принципы и весь наш профессиональный опыт.
— Я все прекрасно понимаю, доктор, — сказала Шейла, стараясь говорить как можно спокойнее, — но, прожив с этим человеком столько лет, я тоже кое-что усвоила. Его воля к жизни почти иссякла и находится в самой низкой точке. От него остались кожа да кости, а он продолжает каждый день терять чуть ли не по фунту. Он отказывается есть…
— Порошкообразная субстанция, которую я прописал, разведенная в молоке…
— Мне все известно об этой субстанции. Вы, конечно, ее прописали, но он делает один глоток и поворачивается лицом к стене. Я приношу ему деликатесы… икру, копченую лососину, супы, фрукты… Но он принимает только ананасный сок. Как вы считаете, сколько еще времени он протянет на ананасном соке? Он впал в состояние фатальной летаргии и ищет только предлог для того, чтобы умереть.