Когда на следующее утро Элейн появилась в палате, Деймон пожалел о том, что рассердил Шейлу, дав согласие на встречу с бывшей женой. Элейн с ног до головы была в черном, а на ее лице Деймон впервые не увидел даже следов краски. Однако некоторое улучшение внешнего вида экс-супруги полностью сводилось на нет ее траурным вдовьим нарядом и горестным выражением лица. Шейла тактично вышла из палаты, как только дежурная сестра на центральном посту объявила, что рядом с ней находится миссис Спарман.
— Мой бедный дорогуша, — произнесла Элейн и стала наклоняться, чтобы одарить его поцелуем в лоб, но он довольно грубо отвернулся. — Я бы пришла раньше, но я ничего не знала. Мы вначале были в Вегасе, а затем в Нассо. В Нью-Йорк я вернулась всего два дня назад. Какой удар…
— Элейн, — оборвал ее Деймон, — в этом нелепом наряде ты похожа на ворону. Он меня угнетает. Почему бы тебе не отправиться домой и не вернуться в другой день в платье, расшитом стеклярусом, в бикини или в чем-то другом, столь же веселом?
— Я не хотела, чтобы ты счел меня легкомысленной, — обиженно сказала Элейн.
— Но ты же и в самом деле легкомысленная. И это единственное, что я по-прежнему в тебе ценю.
— Я знаю больных, — печально произнесла Элейн. — Испытывая страдания, они не щадят близких и дорогих им людей.
— Я не страдаю, — устало возразил Деймон, — и ты не входишь в число близких и дорогих мне людей.
— Тебе не удастся оскорбить меня, — с достоинством ответила Элейн. — Но если это простое платье тебе не нравится, то за дверями палаты я оставила пальто — а оно вовсе не черное.
— Иди и надень его, — сказал Деймон. Насколько легче было бы умирать, если бы его оставили в покое.
— Я мигом вернусь, — произнесла Элейн и направилась к дверям. Прекрасной формы икры ног, обтянутые черными чулками-паутинками, выглядели обманчиво молодо.
Когда Элейн вернулась, на ней было светло-оранжевое пальто с воротником из меха рыжей лисы.
Несть числа унижениям, которые приходится вытерпеть прикованному к постели больному человеку, подумал Деймон, непроизвольно зажмурившись, когда луч солнечного света из окна палаты, упав на бывшую супругу, сделал ее похожей на елочное украшение.
— Так лучше? — спросила она.
— Значительно лучше.
— У тебя и раньше случались приступы грубости, — сказала Элейн. — Однако я думала, что в момент, подобный этому… — Конец фразы повис в воздухе.
— Давай не будем говорить о моментах, подобных этому, если не возражаешь, — попросил Деймон.
— Утром, прежде чем прийти сюда, я за тебя молилась.
— Остается надеяться, что твои молитвы достигнут небес.
— В соборе Святого Патрика. — Элейн всегда давала понять людям, что знает, какое значение может иметь хороший адрес.
— Но ты даже не католичка, — заметил Деймон.
— Я проходила мимо собора по Пятой авеню. Что из того, что храм католический? Католики ведь тоже верят в Бога.
Элейн, мягко говоря, исповедовала идеи экуменизма. Если бы весь остальной мир разделял ее гибкий подход к вопросам теологии, подумал Деймон, религиозным войнам пришел бы конец.
— Во всяком случае, они так утверждают. А теперь позволь мне задать вопрос. Во время странствий со своим приятелем ты слышала что-нибудь о… м-м… моей проблеме?
— Фредди спрашивал везде. У всех, кого знал и у кого мог, включая важных шишек в… по ту сторону закона, если так можно выразиться. — Элейн пожевала пухлыми, без помады губами и продолжила: — Он сказал, что на него бросали очень странные взгляды. Тебе я могу сказать, что он сильно рисковал — в этих кругах небезопасно задавать слишком много вопросов. Но ради меня Фредди готов пройти сквозь огонь…
— Узнал он что-нибудь? — нетерпеливо спросил Деймон.
— Ничего, — ответила Элейн.
— О’кей, — сказал Деймон, откинувшись на подушку и закрыв глаза. — Я ужасно устал, Элейн. Очень мило с твоей стороны было навестить меня, но думаю, сейчас мне стоит вздремнуть.
— Роджер… — неуверенно начала Элейн, хотя и принадлежала к числу людей без комплексов. — Я хочу попросить тебя об одной услуге…
— О какой? — спросил он, не открывая глаз, — смотреть на оранжевое пальто сил у него не осталось.
— Ты помнишь фотографию, которую я тебе подарила в день твоего рождения, мы были женаты первый год?
— Первый и единственный год, когда мы были женаты, — произнес он со все еще закрытыми глазами.