Но когда человек обернулся, Деймон понял, что перед ним действительно Фицджеральд. Конечно, это был не тот молодой человек с темной шевелюрой и гладким, без морщин, лицом, которого он когда-то знал. На Деймона смотрел пожилой, с седыми висками мужчина примерно одного с ним возраста.
— Будь я проклят, — сказал Фицджеральд, — Роджер Деймон!
Тряся руку Мориса, Роджер думал о том, что по какой-то неведомой причине — может, из-за боязни призраков — первым все-таки заговорил не он.
— Каким ветром тебя занесло в старое гнездо? — спросил Деймон.
— Я играю в пьесе, репетиции которой начинаются завтра. Вот уж не думал, что впаду в такой экстаз, вернувшись в Нью-Йорк. Одним словом: «Неужели сыщется такой, душа которого мертва настолько, что…» — и так далее, и тому подобное… А то, что, появившись здесь, я сразу натыкаюсь на тебя, так это вообще крем на пирожном. Ты прекрасно выглядишь, Роджер, — закончил Морис, ласково разглядывая Деймона.
— Так же, как и ты.
— Слегка трачен молью местами. — Он снял кепку и, коснувшись головы, продолжил: — «Власы седые, следы тревоги под глазами, утратившими прежнее сияние…» Я рад, что ты тоже сохранил свою шевелюру. — Он ухмыльнулся и произнес: — «Два старых петуха, ощипанных и тощих, собрались там, где им когда-то пташки столь сладостные песни напевали…», ну и так далее.
— Ты вовсе не выглядишь старым, — сказал Деймон.
Он не льстил. Внешне Фицджеральд самое большее тянул на пятьдесят, хотя и был на несколько месяцев старше Деймона.
— Постоянное пребывание на публике. Оно, в некотором роде, творит чудеса, не позволяя умереть иллюзиям юности.
— Сэр, — сказал продавец, который до этого терпеливо взирал на приятелей, — сэр, так вы берете этот приемник или нет?
— Да, беру, благодарю вас, — ответил Фицджеральд, бросая на прилавок кредитную карточку. — А что покупаешь ты в этом доме чудес?
— Я не покупаю, а лишь присматриваюсь. — Деймону не хотелось объяснять Морису, с какой стати ему понадобился автоответчик, который станет вместо него общаться по телефону и приносить извинения за то, что он сам не поднял трубку. — Считаю, такую встречу следует отметить.
Фицджеральд с сожалением покачал головой:
— У меня сейчас ленч с продюсером, будь он проклят! Не терплю этих шишек, как тебе известно. Я уже опаздываю.
— А как завтра вечером? Поужинаем у нас. Буду рад познакомить тебя с женой.
Фицджеральд знал Элейн и горячо поздравил приятеля, когда тот от нее избавился. Но он уехал в Лондон задолго до того, как Деймон сочетался браком во второй раз.
— Предложение потрясающее, — ответил Фицджеральд. — Когда и где?
— В восемь. Сейчас я напишу адрес.
Он извлек записную книжку, из которой уже вырвал для Шултера листок с адресом Джулии Ларч, и написал свой для Фицджеральда. «Туземцы этих мест, друзей и недругов прозванья таятся в книжице ценою в двадцать центов», — сочинил он тут же и мысленно произнес, видимо вдохновленный цитатами Мориса. «Высокая поэзия, — подумал он, — занятие для Шекспира».
— Прежде чем ты уйдешь, хочу спросить, — немного замявшись, проговорил Деймон, — Антуанетта с тобой?
Фицджеральд посмотрел на Деймона как-то странно и ответил упавшим голосом:
— Она погибла в авиационной катастрофе. Десять лет назад. Самолет упал в Ирландское море. Никто не выжил.
— Сочувствую, — неловко произнес Деймон. — Прими мои соболезнования.
— Таков жребий, — сказал, пожимая плечами, Морис. — Не думай, что я отношусь к этому легко. Я просто пытаюсь делать вид, что все давно кануло в Лету. Но, по правде говоря, это у меня не очень получается. Какой смысл думать об этом? — продолжил он, попробовав изобразить улыбку.
Морис махнул рукой, то ли отгоняя грусть, то ли охраняя себя от призрака. Деймон этого так и не понял.
На улицу они вышли вместе.
— Итак, завтра в восемь. Передай супруге, что я ем все, — сказал Фицджеральд и быстро нырнул в такси.
Проводив машину взглядом, Деймон вернулся в магазин к тому же прилавку и приобрел аппарат, который отныне будет принимать сообщения по телефону.
Покупку упаковали, и Деймон с коробкой в руках зашел в ближайший бар. Заказав первую послеполуденную выпивку, он стал вспоминать о том хорошем и плохом, что ему и Фицджеральду когда-то пришлось пережить вместе.
Они проводили долгие вечера в ресторане Дауниза или в баре Харольда, где обычно после окончания спектакля собирались актеры. Деймон и Фицджеральд были готовы спорить до бесконечности с любым из присутствующих о сходствах и различиях талантов О’Нила, Одетса, Сарояна, Уильямса, Миллера и Джорджа Бернарда Шоу. Фицджеральд, обладавший уникальной памятью, для подтверждения своей мысли мог цитировать этих корифеев искусства бесконечно. Они обсуждали различные стили сценических постановок, а тот Метод, который исповедовал «Групповой Театр», Морис обозвал «Нью-Йоркской Школой Невнятного Бормотания». Его отец был ирландцем, учился в «Тринити-колледже» в Дублине и привил сыну четкую и очень приятную музыкальную манеру речи, способную как возноситься до шекспировских высот, так и опускаться до уморительного ирландского акцента в тех случаях, когда Морис цитировал пассажи из Джойса.