Фицджеральд мог зарыдать, добравшись до конца строфы, и, вспомнив это, Деймон вдруг ощутил, как на его глаза навертываются слезы.
Фицджеральд знал наизусть почти всего Шекспира, и в те ночи, когда светила полная луна, а караван на фоне светлого горизонта оказывался легкой целью для волчьих стай немецких субмарин, он с насмешливой отвагой читал монолог, который произносит Гамлет после первого выхода Фортинбраса:
Как-то ночью, едва он успел закончить этот монолог, в одно из судов их конвоя ударила торпеда. Корабль взорвался и раскололся пополам, вознеся в небеса языки пламени и столбы зловещего розоватого дыма. Фицджеральд и Деймон с бессильным отчаянием следили за тем, как судно уходит под воду. Они впервые видели гибель корабля из их каравана. Фицджеральд коротко всхлипнул и сказал едва слышно:
— Дорогой друг, сегодня мы — скорлупки, а мысли все на море и на дне кровавы.
Затем, придя в себя, он в своей обычной ироничной манере прочитал отрывок из «Бури»:
Закончив читать, Фицджеральд немного помолчал и сказал:
— Шекспир заготовил речи на все случаи жизни. Я не доживу до того дня, когда сыграю Гамлета. А пока иду вниз. Если в нас попадет торпеда, ты мне об этом не говори.
Им повезло, торпеда их миновала, и они — молодые и веселые — окончательно вернулись в Нью-Йорк, чтобы обратиться к делам, для которых были рождены, как когда-то выразился, правда, по совершенно иному поводу, мистер Грей. Именно тогда они и решили поселиться под одной крышей. Друзья нашли жилье неподалеку от Гудзона, в районе, где улицы почти целиком были захвачены торговцами подержанными автомобилями и застроены пакгаузами. Обветшалую, с нелепой планировкой квартиру они обставили разнокалиберной мебелью и очень скоро захламили книгами и театральными афишами. Кое-кто из их постоянно меняющихся приятельниц безуспешно пытался навести в доме порядок.
Как и Деймон, Фицджеральд до войны успел жениться, но получил от жены письмо, именуемое солдатами «Дорогой Джон…», в котором та признавалась, что полюбила другого и намерена сочетаться с ним браком.
— Это был холодный развод, — сказал Морис. — Брачные узы были разорваны в Рино, как раз в то время, когда я находился в Северной Атлантике, чуть южнее Исландии.
Он поклялся, что больше никогда не женится, а когда одна дама, обитавшая в их квартире почти три месяца, дала понять, что желала бы связать с ним жизнь, Морис в присутствии Деймона с издевательским пафосом прочитал ей отрывок из пьесы, в которой играл:
— Женщины облапошивали меня, женщины надували меня, женщины грубо мне отказывали и со мной разводились. Они издевались надо мной, дразнили меня, изменяли, укладывали в постель, охраняли и предавали. Чтобы живописать мои отношения с женщинами, нужен могучий дар Шекспира. Я был замороченным мавром, незадачливым датчанином, тронутым Троилом, фальшивым Фальстафом, страдающим Лиром и простодушным Просперо. Был я и Меркуцио, и в теле моем зияла рана глубже колодца и в пять раз шире, чем церковные врата. И все это сотворили со мной женщины. — Одарив претендентку невинным поцелуем в лобик, он спросил: — Надеюсь ты получила некоторое представление о том, как я отношусь к интересующему тебя сюжету?