Танцовщиц не было, но Вайнштейн с наслаждением одолел миску луковой похлебки и бифштекс. Обслуживающий их столик официант облил Вайнштейна презрением после того, как тот, едва усевшись, заказал черный кофе и настойчиво попросил, чтобы бифштекс «отмыли» от крови. Что касается Деймона, то он ублажал себя полубутылкой красного калифорнийского вина.
Вайнштейн питался могуче, поглощая с каждым блюдом неимоверное количество хлеба и набивая рот картофелем фри. Завершив пиршество гигантским куском яблочного торта с мороженым и очередной чашкой черного кофе, Вайнштейн откинулся на спинку стула и произнес:
— По-настоящему я оценил бы эту жратву в молодости, когда обладал завидным аппетитом, а денег хватало только на то, чтобы кормиться в забегаловках. Что ж, — продолжал Вайнштейн, — если в этом и будет состоять моя работа, то я не возражал бы против того, чтобы парень не звонил до тех пор, пока мне не стукнет девяносто. Эх, Роджер, — в его голосе послышались сентиментальные нотки, — мы были такими хорошими друзьями… и все эти годы… — Он широко взмахнул рукой, как бы охватывая прожитые десятилетия. — Почему, прежде чем снова встретиться, нам пришлось ждать, пока не случится какая-то мерзость?
— Да потому, что представители рода человеческого никогда сразу не замечают подлинных ценностей, — торжественно и печально заключил Деймон.
Эту ночь, несмотря на то что храп Вайнштейна полностью отвечал описаниям его покойной жены, а дом ходил ходуном от размеренных крещендо и диминуэндо бывшего копа, Деймон провел без сновидений. Будильник не прозвенел, потому что предстоял не обычный рабочий день, а воскресенье. Одним словом, Деймон проспал до десяти. Так долго он не спал с того времени, когда, служа на флоте, получил отпуск после похода, в котором их караван потерял шесть судов.
Глава 17
Уик-энд прошел очень приятно. Вайнштейн к тому же оказался киноманом. Особую страсть бывший коп питал к фильмам, в которых совершались преступления и убийства. Он дико хохотал в самых напряженных моментах картины, когда полицейские начинали перестрелку с преступниками или походя распутывали интриги настолько сложные, что никто из зрителей, включая самого Вайнштейна, не мог свести в них концы с концами. В промежутках между фильмами он потчевал Деймона рассказами о своей службе в полиции, и за эти два дня Деймон узнал, что Нью-Хейвен был не только прибежищем Йельского университета. Деймон по-настоящему наслаждался уик-эндом и уже не сожалел о том, что проезжал мимо дома Вайнштейнов в тот момент, когда его старый друг вышел на воздух, чтобы обработать землю к весенним посадкам.
Воскресным вечером Вайнштейн настоял на том, что сам приготовит ужин — запеченную в горшочке говядину в стиле «янки», картофельное пюре с зеленым горошком под густым соусом и на десерт яблочный пирог. С фартуком вокруг обширного брюха, с закатанными рукавами, обнажающими мощные, поросшие густой шерстью предплечья, с рукояткой пистолета, торчащей из наплечной кобуры, и ремнями все той же кобуры вокруг груди, он совершенно выпадал из антуража крошечной кухни. Деймон не удержался от смеха, наблюдая, как друг суетится между горшками и сковородками и как умело — не хуже опытного повара — мгновенно моет за собой посуду. В кухню Деймона привлек витающий по квартире аромат.
— Ну и что здесь смешного? — спросил Вайнштейн, кисло глядя на Деймона.
— Кроме тебя — ничего, — ответил Деймон и тут же примирительно добавил: — Запах обворожительный.
— Железные пропорции, — ухмыльнулся Вайнштейн. — Тебе следовало бы попробовать мою стряпню, когда за моим столом собираются едоки, способные по-настоящему оценить вкусную еду.
После ужина они отправились в бар рядом с Вашингтон-сквер. Неяркое освещение придавало этому заведению особый уют. В то время как расположившиеся за длинной стойкой из черного дерева посетители растворялись в тени, лицо вашего собеседника оставалось в кругу света. В глубине бара высоко на стене находился телевизор. Экран аппарата мерцал, но звук, видимо из чувства милосердия, был отключен.
Владелец заведения Тони Сенальяго отличался весьма серьезным подходом к проблеме выпивки. Хотя Тони и снисходил до того, что, потрафляя вкусам любителей зрелищ, позволял им любоваться немой радужной картинкой на экране, он понимал: его лучшими клиентами являются те, кто любит пить в тишине и получает удовольствие от спокойной беседы с друзьями. Бар Тони не принадлежал к числу заведений, куда являются, чтобы подцепить девочку или мальчика. Приходившим в одиночку, парами или втроем дамам предлагалось — максимально вежливо — занять отдельный столик. В случае, когда леди настаивали на том, чтобы встать или усесться за стойкой, Тони печально говорил: «Что же, закон этого не запрещает» — и делал все, чтобы бармены, обслуживая этих дам, впадали в летаргический сон. Тони не боялся услышать от женщин, что он — «секс-шовинист» или того хуже — «свинья», и Деймон его весьма за это уважал. Мистер Сенальяго был вдумчивым читателем, и в старое, доброе для Гринвич-Виллиджа время множество писателей «приумножали» (как Тони любил выражаться) доходы его заведения. Когда в агентство поступала особенно хорошая рукопись, Деймон давал экземпляр Тони для прочтения и с большим уважением выслушивал его мнение.