Сентябрь 2018. Перед вылетом я смотрю на фотографии своего единокровного брата в инстаграме: мы с ним похожи, но (пища и климат) он выглядит куда моложе меня. Он часто путешествует, чего я себе позволить не могу — отец никогда не присылал нам денег. Меня не покидает мысль, что где-то там, где угодно, учитывая скорость и частоту его перемещений, живет мой доппельгангер — человек, чью жизнь я мог прожить. Я смотрю на его гладкую кожу, стареющую медленнее, чем кожа белых людей, на красивые пейзажи, на фоне которых он делает селфи, на ряды корейских иероглифов, которые мне неподвластны. Я смотрю на профиль своего брата в фейсбуке и с удивлением замечаю в личной информации, что ему нравятся и женщины, и мужчины. В шутку я представляю себе ситуацию из фильма Пак Чхан-ука — наш инцестуальный роман, который я, зная о нем всё, инициирую, столкнувшись с ним, ничего не знающим обо мне, в любимом ресторане.
Октябрь 2018. На иркутской таможне я кладу в контейнер для проверки доставшиеся мне от отца наручные часы LG с двумя циферблатами, показывающими домашнее и местное время, и старую джинсовку своей матери, оказавшуюся мне впору. В ответ на вопрос о цели посещения я говорю, что еду делать репортаж с кинофестиваля. Однако у меня нет дедлайнов; я никуда не спешу и не пытаюсь никого удивить; я просто пишу. За этот отдых/работу/паломничество я плачу сам (вдобавок моей матери пришлось снять со счета деньги, отложенные на случай смерти моей бабушки). Когда мы приземляемся в Сеуле, сосед в самолете (родился в Корее, летал повидать Россию) спрашивает по-русски, впервые ли я в Корее (я киваю) и куда я лечу («В Пусан, на фестиваль»). Он говорит, это его родной город, но на фестивале он ни разу не был. Перед тем, как попрощаться, он говорит мне: «Добро пожаловать в Корею!» Преисполненный надеждой, что заведу много друзей, я прохожу через паспортный контроль. На протяжении следующих двух недель я не добавляю в фейсбуке ни одного нового друга.
Апрель 2017. Первое сообщение от парня, у которого в био стоит «into deep conversations», не «sup», а «sex?» Тиндер предлагает их всех: позеров, normies и менеджеров среднего звена, псевдоинтеллектуалов, забияк и нарциссов, папочек, псевдопапочек и пьяниц. Я продолжаю их маниакально отсеивать, сидя на унитазе после работы, лежа в кровати и — украдкой — стоя в метро; примерно один раз через пятьдесят я ставлю лайк, еще реже — примерно один раз из тех пяти раз, что я поставил лайк, — я получаю мэтч. Первое сообщение, которое ты отправляешь: «Надеюсь, ты хорошо говоришь по-английски, иначе нам останется только обсуждать погоду». Я понимаю, что алгоритм не ошибся.
Ты временно работаешь в Москве, и у тебя сложные отношения с бывшим, поэтому ты не хочешь отношений. Я достаточно повзрослел, чтобы продолжить с тобой общаться, хотя ты и не отвечаешь мне взаимностью. Осенью ты уезжаешь домой во Францию, но год спустя, когда узнаешь, что я еду в Пусан, пишешь в директ, что тоже едешь — продавать фильмы. «Соджу станет твоей кушеткой», — говоришь ты и обещаешь сохранять для меня объедки фестивальных ужинов. «Погнали вместе на пляж», — пишу я и отправляю тебе скриншот из «Камеры Клэр» с Ким Мин-хи и Изабель Юппер в Каннах.
Октябрь 2018. Я не хочу ничего плохого сказать о Корее (не думаю, что это в моей компетенции) — я просто хочу подчеркнуть, как одинок там был, пока занимался шопингом, ходил по музеям и ел незнакомую еду.
В шоуруме висят сумки с принтами разной степени софистики (от «Ненавижу математику, но обожаю считать деньги» до цитат из Артюра Рембо), однако сумки с принтом «Раньше я был ребенком, учеником и работником, но теперь я исследователь», которую я заприметил в инстаграме и решил купить в приливе прекарного счастья во время прекарного отпуска от прекарной работы, на прилавках нет. Я прошу поискать ее на складе, но работницы магазина, как и большая часть корейцев, с которыми мне предстоит общаться на протяжении двух недель, не понимают по-английски. Они делают сумки, не зная, что на них написано, потому что превозносят английский, которым не владеют.
В музее Leeum, принадлежащем Samsung, я рассматриваю селадоновые шкатулки и чернильницы, сосуды и статуэтки, черепаховые гребни и инкрустированные раковины; в Национальном музее современной истории Кореи узнаю, как страна, считавшаяся в 1950-х отсталой, пережила в 1960–1980-е послевоенный экономический бум, перейдя от аграрного производства к капиталистическому и технологически интенсивному, и приняла курс на Запад, сразившись на стороне США во Вьетнамской войне. Сначала границы были непрозрачными — получить приглашение на работу в западные страны считалось огромной удачей даже среди элиты, но постепенно они растворились: ныне более семи миллионов корейцев живут в 170 странах.