Я чудом не заболеваю. В течение дня я составляю для себя набор правил (во время тайфуна не раскрывать зонт, надевать только сланцы, носить с собой рюкзак, чтобы можно было спрятать вещи). Денег должно идеально хватить, если я буду тратить по 10 000 вон в день. Я отказываюсь от фруктов, творога и авокадо в пользу сэндвичей и ланчбоксов за 3000 вон и бесконечных стаканов бесплатного кофе в пусанском киноцентре.
Ты приходишь на помощь и зовешь меня на вечеринку ассоциации Unifrance — в перспективе комната французов, нетворкящих по-французски, но там будет еда. When in Rome, do as the Romans do, и я решаю, что раз не принадлежу к ним и никогда не смогу за них сойти (pass, говорит Джудит Батлер), то буду играть корейца, стану корейцем на одну ночь. Я достаю из чемодана красное кимоно для тхэквондо, купленное в смоленском магазине спортинвентаря во время ликвидации, и облачаю в него свое обнаженное тело. В назначенное время я появляюсь снаружи — в широких брюках, сандалях и кимоно — и ты шутишь, что я твоя трофейная жена. «Кроме жен и детей», — хочется сказать мне, но вместо этого я спрашиваю, как выгляжу. Ты говоришь, что для довольно консервативной вечеринки это немного слишком и просишь надеть что-нибудь под кимоно. Я возмущен, но возвращаюсь в номер, чтобы стыдливо прикрыть вырез черной футболкой. Отель, где будет проходит вечер, называется Paradise, и ты шутишь про трилогию Зайдля.
Не знающий ни слова по-корейски, выведенный в свет, как в своих любимых романах о дебютантках, я праздную собственную культуру — и бессовестно ее экзотизирую; культурно апроприирую даже в стране, где это, казалось бы, не является культурной апроприацией. Мы слушаем речи, накидываемся изысками с кейтеринг-стола (в очереди за канапе передо мной стоит программный директор Каннского фестиваля) и, пока никто не видит, забираем с собой на пляж бокалы с корейским вином макколи. У меня над головой разрываются фейерверки (это не фигура речи и не плод воображения — корейцы сходят по шутихам с ума), и ты фотографируешь меня для инстаграма с помощью камеры айфона, рассеченной сеткой, заточаешь в клетку за решетку экрана: по-французски всё это называется quadrillage. Ты моя камера, я твоя достопримечательность, ты турист, я любопытный экземпляр во время сафари, ты Изабель Юппер, а я Ким Мин-хи. Мы возвращаемся в отель на нижний этаж, где будет проходить дискотека, но здешний антураж, напоминающий средний московский клуб, не вдохновляет на танцы. Мы выпиваем по еще одному бесплатному бокалу вина и расходимся. Я иду по Пусану, и пояс моего кимоно развевается на ветру; проститутки в одном из дверных проемов машут мне, и я приветствую этих ангелов в ответ.
Ты уезжаешь до окончания фестиваля, потому что кинорынок закончился. В твой последний вечер мы идем на слэшер про лесбийскую супружескую пару: главная героиня узнает, что ее жена скрывала от нее страшную тайну, после чего та начинает на нее охоту. Мы смеемся напролет (хотя дурацкой картине далеко до шутливой интонации), и после сеанса ты винишь меня за выбор фильма. Впрок закупившись корейскими масками для лица и соджу, мы идем на пляж. Там опять фейерверки, и корейская бабушка предлагает тебе купить у нее один. Ты покупаешь, зажигаешь, и небо озаряется сиянием. Мы долго сидим и разговариваем обо всем.
— А теперь нам нужно разойтись по соответствующим отелям, — говорю я.
— Да, конечно, но почему ты так говоришь? — спрашиваешь ты.
Я хочу сказать тебе, что реальные люди могут быть интереснее кинозвезд. Сперва ты протягиваешь мне руку, но я игнорирую ее и обнимаю тебя. Секунду ты не знаешь, как ответить, а потом, наверное, от неловкости, обнимаешь меня сильнее. После нашего расставания я сворачиваю на пляж, иду к воде и укладываюсь на песок.
16.10.18. На другом краю света, где я совсем не чувствую себя особенным, где я как принц, лишенный всех богатств, на противоположном конце Земли, в Корее, мне 22 года. Я планировал провести эту ночь в иркутской пиццерии «Кристина», слушая на повторе альбом Christine and the Queens, а в итоге из-за задержки самолета провожу десять часов в отеле при Инчхонском аэропорту (в туалете есть функция home bidet, и я незамедлительно отправляю тебе фото), досматривая первый сезон «Удивительной миссис Мейзел». Мириам 26 лет, и она переизобретает себя после измены мужа, выступая со стендапами о собственной жизни. Возможно, я не такой удивительный (муж от меня не уходил, да и такого гардероба кейпов у меня нет; я не хожу на аэробику, а время Синатры и Пегги Ли давно прошло), но, как и она, я понятия не имею, куда двигаюсь и что делаю, я уже вообще ничего не понимаю. За две недели в Корее я соскучился по русской вилке и русской речи, по московским запахам и глупым, уставившимся на меня москвичам. Пусан оказался Фортом Боярд от мира кинофестивалей: тайфун чуть не унес меня в океан, живот сводило от голода на бесконечных фестивальных показах, еда была странной (иногда живой), переключатели света и смыватели в туалетах были горизонтальными, а корейцы (по крайней мере те, с которыми довелось пообщаться мне) с трудом изъяснялись по-английски. Но есть одна вещь, которая неизбежно меня выручала и, надеюсь, всегда будет выручать: как и Мириам, я комедиантка.