– Понятно... – протянул Мархас, старательно избегая пристального взгляда незнакомки, – Похоже, благодаря тебе я уже всё собрал. Не советую ходить возле леса в одиночку.
Девчушка опустила голову и прошлась вокруг дерева, словно измеряя землю шагами. Потом она оживилась, и указала в сторону чащи, издав горловой звук, похожий на тот, что издают дети, выпрашивая что–то. Это требование явно относилось к Мархасу.
– Ты хочешь, чтобы я пошёл туда? – уточнил он, осознавая, что снова во что–то влезает, – Там нечего делать. Эй, постой! Ах, ладно.
Уверенной походкой, незнакомка устремилась в лес, а Мархас, с полным мешком свежесобранных растений и грибов. Они преодолели холм и направились глубже в лес, проходя через уже знакомые наёмнику тенистые просторы. По пути Мархас несколько раз разрушал молчание, напоминая, что прогулки по этой местности не сулят ничего доброго, но всегда получал в ответ только молчание и усталые вздохи при взбирании на очередную возвышенность.
Дело шло к полудню, когда они добрались до небольшого заброшенного домика, обнесённого некогда высокой оградой. Пусть бревенчатая хижина была не столь внушительна, во внутреннем дворе виднелись остатки сада, по которому проходили мощёные дорожки. В кустах скрывались остатки беседки, а в центре территории находился разрушенный колодец.
– Куда ты меня привела? – спросил наёмник, – Чей это дом?
В ответ она показала идти за ней и провела его внутрь обветшалого домика, где пахло древесиной и плесенью, а прохудившуюся крышу пронзали сквозь завесу пыли солнечные лучи. Обыскав пару закутков, девушка нащупала что–то под старой кроватью и вытащила оттуда увесистый сундучок.
Ржавый замок–защёлка не поддавался её тонким пальцам, и когда она попробовала с силой отогнуть пластинку, то порезала руку. На пол упали несколько капель крови.
– Что ты творишь? – пониженным тоном Мархас выразил возмущение.
Разумеется, она ничего не сказала, а только беспомощно смотрела на запертый деревянный ларец. Наёмник взял её кровоточащую ладонь, даже сквозь перчатку почувствовав тепло кожи. Из кармана на бедре он вытащил тёмно–коричневый стеклянный пузырёк, и откупорив его зубами вылил пару капель содержимого на царапину. Девчушка поморщилась.
– Это довольно дорогая микстура, так что лучше не делай так больше. – сказал он ей, присев рядом на кровать, – Вот платок, перевяжи рану. Что ты хотела открыть?
Воспользовавшись припрятанным сзади ножом, он подковырнул замок, с щелчком распахнув ларец. Внутри лежали старые детские игрушки и какие–то изрисованные бумаги. Внизу виднелась красная обложка книжонки, которую девушка поспешила вытащить, и очистить от пыли. Раскрыв книжку, она отдала её Мархасу.
Написанное было ему понятно, несмотря на крайне странный искажённый общеарталийский, а также не самый аккуратный почерк. Имя хозяйки было стёрто. Наёмник вчитался в датированные записи, оказавшиеся, судя по всему, дневником этой самой девушки. Большинство из записей были сделаны девять лет назад, и в них автор описывал счастливую жизнь в лесу с родителями. По ходу чтения, становилось ясно, что речь идёт о ведьмовской семье, которая только не давно присоединилась к ковену.
Прильнувшая к плечу Мархаса незнакомка, перелистнула несколько страниц, указав на место, которое, видимо, наёмник должен был прочитать. Во всё более спешно написанном тексте, написанном годом позже, говорилось, что родители ребёнка повздорили с «другими людьми из леса» и отказались выполнять какие–то ритуалы, за что были наказаны множеством запретов.
Следом за дальнейшим описанием тревожной обстановки в Каристио, в котором говорится о планах ведьм получить абсолютный контроль над городом и наслать на жителей «иллюзии и страх», следуют слова об ужасных криках родителей. Похоже, что когда ведьмы потребовали девочку для своих обрядов, мать отказалась её отдавать, а отец встал на защиту дома, даже когда пришли «уродливые люди с оружием». На этом дневник обрывается.
По тихому хныканью под рыжей завесой волос, было ясно, что девушка расплакалась, но когда Мархас попытался дотронуться до неё, она встрепенулась и выхватила у него книжку. Она встала и прошлась по дому, пытаясь что–то найти, но вскоре помрачнела и снова уселась на кровать. Вдруг она сорвала со своей левой руки перевязь, и достав со стоявшего недалеко стола гусиное перо, принялась обмакивать кончик пера в крови.