Он был достоин счастья – с ней, или с другой. Ее будущее внезапно уместилось в крошечном спичечном коробке, и в нем еще осталось место. Бесформенный комочек из пыли, слез и текущих проблем. Дышать было больно.
С тоской и болью в душе, она позволила ему закончить, но в этот раз он, почему-то, не уснул сразу, как это бывало раньше, а положил ее голову себе на плечо и начал смотреть на ее лицо в прозрачных сумерках. Неужели ему так понравилось трахать мое неподвижное тело, с сарказмом подумала она, что он сразу не уснул, как это обычно случалось. Хоть какое-то разнообразие в их интимной жизни, на этом древнем скрипучем диване. Раньше после особенных ночей, вечером следующего дня он приносил ей мягкие игрушки, или цветы. Она была и оставалась ребенком. Его первую игрушку – забавную корову чёрно-пестрой масти она даже взяла с собой в роддом, как талисман.
Слезы не текли, они скромно толпились, мешая дышать, и были похожи на малышей, которых кто-то жестоко обидел, ожидающих чего-то в недоуменном молчании. И их было жалко – каждого малыша в отдельности хотелось утешить и обнять, несмотря на то, что ей это было несвойственно.
Сказанного накануне в её адрес было достаточно, чтобы испытать к себе острую жалость, а к нему жгучую обиду. И самое пронзительное было то, что все, что было сказано – было правдой. Горькой, мучительной, но правдой. Было тем, что она сама осознавала в себе и ненавидела безо всяких там напоминаний со стороны. А так её, словно котенка, натыкали носом, в лужицу, сделанную не на месте.
То, что она не работала все это время на таких работах, которые из-за начислений с трудом можно было бы назвать работой.
И то, что она была инфантильным, недоразвитым ребенком, не способным принимать решения и брать на себя ответственность.
И то, что она испытывала неуверенность в себе и из-за этого не могла найти себе настоящую работу с достойной зарплатой. Жалкие оправдания о болезненности ребенка были расценены как чрезмерная неоправданная привязанность. Другие же мамочки могут. Даже если детей двое. Она же патологически тряслась над своим одним. Когда ребенок болел – а происходило это часто и тяжело, с изматывающим её постоянством, она чувствовала себя виноватой, словно что-то упустила, не сделала всего, что в ее силах, чтобы этого не произошло.
Последняя болезнь протекала тяжело, температура за вечер поднялась до отметки 40 и неумолимо продолжала подниматься все выше и выше. Предпринятые меры по снижению температуры не помогали. К полуночи у их дочки началась рвота и галлюцинации.
- Мама! Я вижу ангелов! Они стоят у края пропасти, и туда падают люди! – лоб пылал, щеки краснели нездоровым румянцем, а об тело можно было греться, как о печку. Мелкая дрожь говорила о том, что температура издевательски и неуклонно ползет вверх. Ей хотелось лезть на стену и царапать свои руки в кровь от отчаяния.
Боже, думала она, что я могу отдать взамен на то, чтобы она поправилась? Есть несколько стадий в реакции на беду: шок, торг, смирение, кажется так. И вот пришла стадия торга. Что я могу дать, думала она, у меня ничего нет! Я ничегошеньки не представляю из себя, ничего не умею, что я могу дать? И она начала торговаться – бессмысленно и безнадежно, надеясь на чудо, которого никогда не существовало. Его просто придумали, чтобы была хоть какая-то опора под ногами, когда земля уходит из-под ног. Надежда и счастье – это то, что существует в голове, но никогда не находит места в реальной жизни. Да забери у меня все, в истерике кричала она внутри себя неизвестно кому, только что, что, черт возьми, ты у меня возьмешь? У меня ничего нет!!!
Они вызвали «скорую». Укол, детский хриплый крик, и её тяжелый полусон в дежурном ожидании следующего позыва к рвоте. Позывы эти продолжались до утра с педантичностью английских часов, к утру температура сжалилась, перестала настырно лезть вверх и, когда пришел участковый врач, кризис уже прошел.
Она постоянно искала новые и новые методы сохранения здоровья их ребенка, пробовала морковный сок, отвар шиповника, даже обливание водой по схеме и воздушные закаливания. Все равно ребенок болел с прежним упорством, и в доме вместо конфет лежали сосательные леденцы с лечебным эффектом, а дверь холодильника была заполнена коробочками и баночками с лекарствами, и номер телефона их поликлиники она выучила наизусть.
Найти работодателя, который терпел бы её патологическое беспокойство за здоровье ребенка, и чтобы зарплата не была унизительной? Кто согласится взять такую работницу, если даже собственный муж не понимает её?