Затем она устроилась на работу, напрямую призванную общаться с людьми по телефону: 12 часов в день она только и делала, что отвечала на звонки. Конечно, звонила не она, а ей, но, тем не менее, в первый день после испытательного периода, когда ее посадили на линию, ее трясло так, что стол, за которым она сидела, ходил ходуном вместе с нею. И все ее наставники смеялись.
Почему, черт возьми, они все надо мной смеются, с остервенением думала она. Как будто у вас нету своих страхов! Хотелось сделать кому-нибудь больно, чтобы они так не смеялись над нею, тыкнуть длинной толстой иголкой, чтобы было неповадно издеваться. В ответ она только улыбалась бледной улыбкой и нервным голосом отвечала на звонки.
Теперь же ей предстояло избавиться от страха остаться одной. Страх перемен – это нормально, утешала себя она, но легче от этого не становилось. Страх – это волнение. Храбрый воин – не тот, кто не боится, а тот, кто боится, но все равно идет в атаку, - настойчиво продолжала она цитировать заученные фразы. Если боишься, сделай вид, что нет, разницу все равно никто не заметит. Но ведь себя не обманешь, как ни увиливай. Делая что-то и панически дрожа от страха, вряд ли испытаешь удовольствие и удовлетворение от жизни. Особенно, если, несмотря на постоянство такого насилия над собой, это чувство паники и страха никуда не исчезает, а только кумулируется. Она панически боялась жить, каждое утро, открывая глаза, она перебарывала себя, чтобы встать, одеться и выйти в жизнь, в люди. Только бы меня не трогали, не заставляли обороняться, молила она обстоятельства, оставили бы меня в покое! Я ведь вам ничего не делаю, ни на что не претендую, дайте мне только спокойно прожить этот день! Но это даже были не люди, а ее внутренние тревоги – они не оставляли её ни на секунду, сверлили изнутри маленькими жужжащими свёрлышками, долбили наводящими ужас перфораторами, и нигде ей не было покоя – ни дома, ни рядом с ним, ни наедине с собой. Родившись на свет, она уже заранее стала несчастной, возненавидев свое появление и все, что его окружало. Жизнь – это уже сопротивление, которое она так не любила. Наивно было полагать, что, выйдя замуж, часть проблем из ее жизни уйдет – нет, и она ясно это осознавала. Но аборт для нее ассоциировался с убийством. Все-таки, хотелось бы, чтобы ее белые перчатки были не сильно измазаны кровью, когда ее призовут с отчетом. Она и так совершила много ошибок в своей жизни, чтобы пополнить этот список еще одной – грехом детоубийства.
Эти проблемы она оттеснила на задний план другими, более насущными проблемами, связанными с пеленками, детскими болезнями и домом. Разозлившись на свою несостоятельность, она вынуждала себя идти навстречу тому, что ее пугало или раздражало, и делала это назло себе. Почему-то у нее лучше и эффективнее получалось делать то, что она делала не по доброму желанию, а наперекор, от противного, назло обстоятельствам или самой себе. Получалось, что сама себе она – первый и самый жестокий враг. Это стоило того, чтобы хотя бы ненадолго присесть и задуматься.
Они сидели в машине, мимо проходили люди. Все они спешили домой, сверху падал пушистый предновогодний снег – хлопьями, крупными, мягкими. Она курила, слегка приоткрыв окно – сизый дым вырывался струей изо рта и стремился в морозный снежный вечер. Они сидели в темноте зимнего вечера, и только неподалеку фонарь отбрасывал на белую поверхность земли ровный белый расплывчатый круг. В котором танцевали так красиво подсвеченные сверху снежные хлопья.
Он говорил, а она слушала.
Говорил, как она его раздражает своей неспособностью принимать решения и брать на себя ответственность. Как она не умеет практически мыслить, лелеет какую-то бредовую мечту, вместо того, чтобы орудовать приземленными понятиями.
Как его раздражает ее воздушность. Что он никогда не понимал, зачем нужно покупать гречку с камнями, пытаясь сэкономить какие-то копейки.
И что она должна была устроиться, несмотря на болеющего ребенка, на высокооплачиваемую работу, куда обычно приезжают на машинах смелые, сильные, деловые женщины. Или уже сидеть дома и ежеминутно все надраивать.
Общеизвестно, что мужчин раздражают безынициативные женщины.
Но стал ли он жить с сильной властной женщиной, спросила она себя и внутренне усмехнулась: он даже не влюбился бы в такую. Мужчины всегда проявляли ко власти чрезмерную ревность и нездоровый интерес. Приспосабливаться – это привилегия женщин, что она и делала на протяжении всех этих лет.