И потому не стоит удивляться тому, что, как только я пришёл в себя, переборов приступ неожиданной эйфории, на меня навалилось кошмарное ощущение огромности. Бледное, как "чай" из использованного в двадцатый раз одноразового пакетика, ощущение схожей природы люди могут испытать, подняв голову и взглянув на ясное звёздное небо. Но небо – оно только вверху. А для меня пространство оказалось везде. На все шесть сторон от меня, причём постигаемое гораздо полнее и глубже, чем возможно для людей.
Когнитивный шок. Конфликт представлений.
Впрочем, с ним я тоже справился достаточно быстро (за что снова следует поблагодарить уже помянутую привычку к изменённым состояниям сознания). А когда справился, воспользовался новообретённой чувствительностью к пустоте по назначению и принялся искать следы активности разума. Параллельно я старательно расширял и сферу ментальной чувствительности – до пределов уже изведанных и далеко за этими пределами. Если бы я вздумал ТАК вслушиваться в мысли в населённом мире, я бы мгновенно потерялся в хаосе множественных мысленных сигналов и спутанных образов.
Вскоре оказалось, что для поиска, который я веду, даже миллион километров от Зунгрена – слишком мало. Мир-гантель гудел словно прямо "под ухом", как работающий высоковольтный трансформатор. Пришлось оседлать складку пространства и отлететь на расстояние, превосходящее радиус орбиты покинутого мира, чтобы избавиться от большей части помех.
Вообще-то я не особенно рассчитывал, что отыскать Неклюда будет легко. Но масштабы задачи предстали передо мной в истинном свете только тогда, когда я вслушался в мысленные сигналы по-настоящему. Межмировая пустота оказалась далеко не так пуста, как могло показаться. Больше того: в ней отдельными искрами, яркими огнями и целыми созвездиями сверкал активный разум. В ментальном восприятии близкий Зунгрен оставался чем-то вроде бледного солнца; но даже совокупное сияние миллиардов смертных сознаний, их гулкий, как эхо в пещере, монотонный хор не мог заглушить искрящиеся песни иных умов.
Сильнее всего меня потянуло к самому близкому – после мира-гантели – источнику мысли. Хотя сомнительно, чтобы там что-то знали о Неклюде, но слишком уж много чистой искристой радости переливалось в этих голосах… и я вновь оседлал складку пространства, устремляясь к источнику радости и счастья. Меня не остановила даже очевидная опасность этого предприятия, ибо летел я не куда-нибудь, а прямиком к звезде.
В эктоплазменной оболочке солнце Зунгрена казалось мне уже не всеиспепеляющим океаном раскалённой плазмы, закручивающим вихри элементарных частиц реками мощнейших магнитных полей и бичующим окрестности щупальцами протуберанцев, яростно сияющих в рентгеновских лучах. Для меня-эктоплазменного солнце было похоже скорее на океан, увиденный глазами сухопутного существа. Без своих магических щитов я не смог бы надолго погрузиться в фотосферу, не говоря уже о более глубоких слоях, и не пережил бы ярость звёздной вспышки, случись мне оказаться вблизи от её эпицентра. (Так не смог бы выжить в открытом море во время урагана самый лучший пловец).
Но подобно тому, как предки людей некогда вышли на сушу из океана, сохранив в своей крови память о материнской стихии, так и моё нынешнее тело хранило глубинную связь с энергетическими существами, что живут в океанах солнечной плазмы. А я, устремляясь к солнцу, желал поговорить и просто погреться в ореоле радости, окружающем тамошних "дельфинов".
Впрочем, привычные сопоставления вновь оказываются бессильны. Назвать дельфинами "бублики" из закольцованных магнитных полей и чистой плазмы с внешним диаметром от полукилометра до шести и даже семи километров можно было лишь с огромной долей условности. Если классифицировать их по способу питания, эти энергетические существа (условно названные мною дельбубами) стояли ближе к растениям, чем к хищникам. Им не требовалось пожирать что-либо, кроме не наделённых ни разумом, ни даже жизнью выплесков заряженных частиц, щедро испускаемых светилом. Но вот нечто вроде живорождения дельбубам оказалось свойственно, как это ни странно: новые плазменные создания возникали, когда среднеразмерные "бублики" особым образом сжимались, сбрасывая часть накопленной энергии для того, чтобы отделить от своей внешней части новый, на глазах разбухающий "бублик".