Я был здоров, но я просто слишком быстро повернул шею — и убедился, что причиненный шрапнелью Гиза паралич не прошел. Я был бы очень смущен, если бы заметил в эти нежные минуты, что паралич прошел.
Этот факт успокаивал мои патриотические угрызения совести, но я солгал бы, если бы сказал то же о некоторых иных своих чувствах. Я не знал лично профессора Фердинанда Жерара, но должен допустить, что мой метод работы в Кендалле, вероятно, весьма отличался от того, какого держался бы профессор, чтобы собрать материалы относительно законности ирландских требований. Я был вынужден признаться самому себе, что собираюсь вдвойне обмануть своих самых лояльных, самых великодушных хозяев. И я ни на минуту не стараюсь избежать упрека в безнравственности со стороны тех, которые будут читать эти строки. Ссылаюсь лишь на смягчающие вину обстоятельства: мою слабость и, главное, мою искренность.
Как ни сильны были чары леди Флоры — честное слово, они были очень сильны, — они, как видите, все-таки не совсем заглушили во мне голос нравственного закона. Но сейчас этот голос доходил до меня очень издали, глухо. Закутанный в свою пурпурную с золотом одежду, положив голову на маленькие колени леди Флоры, я с минуты на минуту ждал, когда прокричит петух.
Леди Флора собиралась очистить золоченым ножом грушу. Вдруг я почувствовал, — это было довольно таки неприятно, — что мне нужно быть осторожным и следить за своими словами.
— Нравится вам в этой стране? — небрежно спросила она.
— Я был бы слишком требователен, если бы мне здесь не нравилось, — ответил я очень лукаво.
Она улыбнулась.
— Понимаю, это очень любезно. Но все-таки, когда вы решили приехать сюда, в Ирландию, вы ведь не знали, что встретите здесь меня.
И, не настаивая, чтобы я отвечал, сказала сама:
— Вы — не то, что я. Мне здесь так скучно, так скучно... Умереть можно!
— Но в таком случае, почему же вы тут остаетесь? — сказал я слегка раздраженно.
Она поглядела на меня своими красивыми удивленными глазами.
— Почему остаюсь? Да по долгу.
— По долгу?
— Да, из-за здоровья Реджинальда. Воздух Лондона ему вреден. Воздух Шотландии слишком свеж. А кроме того, вы сами только что намекнули на один проект...
Она оборвала фразу и положила на тарелку половину груши, которую перед тем разрезала.
— Я не удивлю вас, если скажу, что уже чувствую к вам большое, большое доверие. Разрешите мне просить вас говорить со мной совсем по-дружески.
— Прошу вас.
— Хорошо, дело идет об этом браке. Какого вы мнения?
— Какого я мнения? — сказал я, ошеломленный.
— Само собою разумеется, — продолжала она самым серьезным тоном, — вопрос тут не о состояниях. Вряд ли может быть союз более удачный в этом отношении.
— Может быть, разница в годах?
— Пустяки! Правда, Антиопа на десять лет старше Реджинальда. Но она так молода душой. Нет, не в этом дело.
— Но тогда я не вижу в чем же, — сказал я, чувствуя себя очень неловко.
Она как-то странно остановила на мне свой взгляд.
— Не знаю, продолжать ли мне, — сказала она. — Еще раз повторяю, я боюсь быть нескромной.
— Вы приобрели на это право, — сказал я любезно.
Даже веки у нее не дрогнули.
— Хорошо, буду. Но предварительно вы должны мне поклясться, что нет у вас к графине Кендалль иных чувств, кроме той детской дружбы, о которой она сама мне рассказывала. Если бы было иначе, я слишком боялась бы сделать вам больно и замолчала бы.
— Что вы хотите сказать?
— У матери есть обязанности, — важно проговорила она. — Как бы я ни хотела видеть моего сына мужем Антиопы, я бы всю жизнь упрекала себя, если бы помогла осуществлению этого проекта, не сделав предварительно всего необходимого, чтобы удостовериться во вздорности некоторых слухов.
— На какие слухи вы намекаете?
— О признаюсь, все это гадко. Но опять повторяю, я должна окончательно убедиться. Вы — мой друг. Я зашла уже слишком далеко, сейчас молчать не приходится. Скажите мне, как вы полагаете, сердце Антиопы свободно? Что вы о ней думаете?
— Я полагаю, что графиня Кендалль занята исключительно своей страной.
— Какой страной?
— Какой? Ирландией.
Леди Флора расхохоталась.
— Ах вы, ребенок! Для политики у женщины есть день, Для себя — у нее ночи.
— Я не понимаю...
— Ах, не смотрите вы на меня такими глазами. Вы, наконец, заставите меня поверить, что напрасно я так доверчиво заговорила с вами. Вы отлично понимаете, что я не придаю какой-нибудь особенной важности тем слухам, о которых я говорила. Да, наконец, Антиопа ведь свободна...
— Еще раз, на какие слухи вы намекаете?
— Сплетни, — сказала леди Флора, — готова поклясться... Сколько вы времени в Кендалле?
— Я приехал 24 марта, сегодня — 6 апреля.
— Всего двенадцать дней, — сказала она. — Господи, а мне кажется, что я вас знаю уже так давно.
«Это очень любезно, — подумал я, — но к чему все это нас приведет?»
— Все-таки в двенадцать дней вы могли ознакомиться с внутренним распорядком в Кендалле. Знаете вы, где находится комната Антиопы?
— Да, был там один раз, на следующий день по приезде.
— Эта комната в первом этаже, в углу замка. Одно из двух окон выходит на море, другое — в парк.
— Да, я заметил эти подробности.
— Вы знаете, что замок построен на склоне скалы. Перед окном — скала, недалеко, футах в сорока или пятидесяти.
— Знаю, — сказал я. — Я даже взбирался на эту скалу. С вершины вид на море еще красивее, чем из окон замка.
— Хорошо, в таком случае вы отлично поймете. Но чтобы я не видела в ваших глазах и тени укора... Иначе я сейчас же перестану.
— Продолжайте, прошу вас.
— Месяца три назад — может быть, четыре, — у меня служил конюх. Его звали Джим. Ну, так вот, этот Джим воспылал самыми нежными чувствами к горничной графини Кендалль.
— К Дженни?
— Нет, Дженни поступила потом. Горничную Джима звали, кажется, Джейн. Да это не важно.
— Конечно, не важно.
— Словом, каждый вечер, кончив работу, Джим бежал в Кендалль, в надежде повидаться с своей Джейн. Как-то раз она не пришла на свидание. Комната графини была освещена. И Джиму пришла совершенно естественная мысль — взобраться на скалу, чтобы оттуда уследить минуту, когда Джейн освободится и уйдет от своей госпожи... Джейн Джим не увидал, но вместо того...
— Но вместо того?
— Нет, не ждите, чтобы я сделала эту гадость и назвала вам того, кто был с Антиопой в этот поздний час. Что бы вы обо мне подумали? Да имя этого человека нам в данном случае и неинтересно.
— А Джим? — спросил я с иронией.
— Вы, конечно, сами понимаете, я воспользовалась первой возможностью и рассчитала его.
Она закурила папиросу и пускала дым маленькими голубыми струйками в потолок.
— Что вы думаете?
— Думаю, — сказал я, — что лорд Реджинальд настолько выше всего этого, что...
Она улыбнулась.
— И я совершенно так же думаю. Я никогда ничего ему не говорила. Видите, вы можете гордиться моим доверием к вам.
Мы помолчали. Часики зазвонили. Леди Флора вздрогнула.
— Уже четыре часа! — сказала она с очаровательнейшим оттенком сожаления в голосе.
Я встал, немного нервничая.
— Я должен вас покинуть.
Она не стала очень меня удерживать.
— Господи, я в отчаянии, что заставляю вас идти целую версту ночью!
Она открыла окно.
— К счастью, дождя нет.
Она подошла ко мне, положила мне руки на плечи. Едва протянув голову, я прикоснулся губами к ее светлым волосам.
— Вы не сердитесь на меня?
— Сержусь, на вас? Почему?
— Если бы у вас было к Антиопе какое-нибудь иное чувство, кроме дружбы, — сказала она, — я не простила бы себе своей откровенности. Но вы дали мне слово...