— Не могу всех сразу, давай по очереди! — закричал бородатый санитар.
— Какая там очередь, — откликнулся раненый, — на могилу очередь…
Артиллеристы с черными лицами кузнецов работали у пушек. В тумане порохового дыма бежали санитары с носилками.
Все ниже и ниже рвалась шрапнель.
— Тише, ребята, тише! — вскрикивал раненый на носилках, поспешно хватаясь за грудь, словно в груди у него живая птица и он боялся ее выпустить.
— Братцы! — призывно кричали с носилок. — Братцы!
Но вот зашло солнце, и вместе с угасающим светом дня стала затихать и стрельба.
В сумерках орудия, кусты и люди на поле сливаются в одно темное пятно, то движущееся, то стоящее на месте.
Кое-где мигнет огонек цигарки, раздастся команда, послышится звук удара железа о железо. Сумерки все сгущаются, и чем тише в природе, тем все яснее стон лежащих на земле раненых, и кажется — это жалоба самой земли на обступившую ее со всех сторон тьму.
Что готовит нам ночь?
3. Вторая дорожная ночь
Со всех сторон появились огни: взлетали ракеты, горели скирды, села. Похоже, нас взяли в огненное кольцо.
Сначала с непривычки страшно. Но потом успокаиваешься.
Звезды кротко глядят с ночного неба, и вокруг шуршит несжатая рожь.
Тихо.
На юго-востоке, где дорогу нам преградил укрепленный немецкий узел, над лесом стояли качающиеся стебли ракет, и между ними текли струи разноцветных пуль. В облаках вспыхивали шарообразные молнии.
— Видно, крепкий орешек! — сказали во тьме у скирды.
— Говорят, там доты — у-у! Не пройдешь! — откликнулся кто-то, осторожно пряча горящую цигарку в рукаве пальто.
— «Говорят, говорят», — передразнили его. — Ты больше слушай, чего говорят!
— Справа по одному! — командуют во тьме.
Новая группа бойцов ушла в ночь, в тот страшный, притягивающий к себе мир, и, в последний раз блеснув штыками, исчезла.
Внезапно вспыхивает «ура», вместе с ним поднимается бодрый стук автоматов и винтовок, и так же внезапно, как началось, все затихает, сливаясь с тишиной ночи.
Тогда слышны ночные звуки, шум ветра в некошеном поле, журчание ручейка, звуки, которые были здесь всегда, и тысячу лет назад, когда не существовало ни автоматов, ни бомбовозов, и будут завтра, и тысячу лет после этого.
— Я все чего-то боюсь… — тихо проговорила женщина.
— Не надо бояться, — успокаивал мужской голос.
Они сидели у той же скирды, но в темноте лиц не было видно.
— Я знаю, не надо, но боюсь, — отвечала она. — Вот стукнет ножкой: «Я здесь, мамо, живой!», а потом затихнет, будто бы нет.
— Отдыхает, — сказал мужчина.
— Не знает он, что попал на войну, — прошептала она.
— Где ему! — усмехнулся мужчина.
Вдали полыхнули зарницы и загремел артиллерийский гром.
— Мне идти, Надя, — сказал он.
— Я буду храбрая, — пообещала она, — я не буду больше плакать.
— Молодец, Надя.
— А как мы его назовем, Саша?
— Я думаю, Алешей.
— Нет, лучше Сергей… Сергей Александрович… — она засмеялась.
— Можно! — согласился он.
— С оружием, ко мне! — раздается в темноте повелительный голос.
Всю ночь поднимались и поднимались в темноте новые группы.
— Прощай, мама! — сказал где-то совсем рядом звонкий юношеский голос.
— Возьми, Юра, пирожки!
— Не надо, мама, оставь себе.
В темноте видно, как женщина бежит несколько шагов рядом со строем.
— Не промочи ноги, Юра!
— Хорошо.
Женщина останавливается. Строй уходит вперед.
— Боже! Куда его взяли?..
В полночь начинается перекличка по машинам:
— ПВХО Святошино!
— Есть!
— Кожзавод!
— Тут!
Спрашивающий голос продвигается вдоль рядов машин и все приближается.
— Здесь кто? Государственный банк? Вооруженные, ко мне! Радиоцентр? Трамвайщики? С оружием, вперед!
Я бродил среди грузовиков и распряженных повозок и по дороге у одной из скирд вдруг споткнулся о что-то. В это время там, в стороне деревни, за которую шел бой, — взрывы и сразу два пожара с разных сторон охватили небо. В свете пожара я увидел в соломе винтовку. Бросили ли ее, или забыли, или хозяин ее спал, зарывшись в скирду? Я с жадностью схватил винтовку.