— Лютенька! — сказал наконец офицер, остановившись на какой-то точке, совиными глазами обвел работающих в поле и, вроде собирая их к себе рукой, сказал солдату:
— Алле!
Солдат побежал в поле.
— Иван!.. Матка!..
Люди, как были, с серпами, с вилами, косами, медленно собирались к машине.
— Политзанятия, — сказал дядька.
Офицер совиными глазами уперся в толпу. Все лица, как тысячи других, которые он видел за последнее время, слились для него в одно непонятное и упрямое, словно резцом из камня вырезанное лицо.
— Кто есть коммунист? — спросил переводчик.
Никто не отзывался.
— Кто есть комсомолец?
Опять все молчали.
— Кто есть бригадир?
Переводчик всматривался в лица людей, чтобы обнаружить по внешнему виду.
— Милиционер? МОПР? Пионер? — сыпал подряд переводчик.
Толпа стояла молчаливо, сплачиваясь все теснее и теснее, как бы сжимая внутреннюю пружину сопротивления.
Офицер подождал, пожевал губами, осмотрел всю толпу в целом, потом уперся мутным взглядом в стоявшего без шапки чернобородого дядьку.
— Коллективист?
Дядька молчал.
— Ты! — вскричал переводчик, тыкая в него пальцем.
— Чего я? — буркнул дядька, оглядываясь.
— Коллективист?
— Колхозник.
— Нет колхоза — хорошо? — спросил переводчик.
— Что было — видали, что будет — увидим, — ответил дядька.
— Что он сказал? — спросил офицер переводчика.
— Он сказал: «Все в руках бога».
— Москва, Питтербург — фу-фу! — офицер дунул на ладонь.
— Бреше сучий сын, гляди, наш-то улыбается, — услышал я в толпе. Баба глазами указывала на меня.
Переводчик это заметил. Он скользнул взглядом по желтой кожанке и вдруг спросил меня:
— Ты кто есть?
— Местный житель, — сказал я.
— Вы его знаете? — обратился он к толпе.
— Знаем, — ответил за всех чернобородый.
— Знаем! Конечно! Наш! — заговорили в толпе.
— И ты знаешь? И ты? И ты? — люди в ответ кивали. — Ты? — спросил он маленького долгогривого.
Косящие глаза метнулись в меня, и потом они зашныряли по толпе; все пристально смотрели на него. Он зажмурился.
— Знаешь? — спросил переводчик.
Долгогривый кивнул головой:
— Наш!
Офицер снова совиными глазами уперся в толпу. Теперь он, казалось, уже различал отдельные лица: и сивого деда, равнодушно глядевшего то на него, то на небо, и упершуюся в него невидящим бельмом старуху с растрепанными волосами, у которой только что сгорел дом, и маленького мальчика, расширенными глазами напряженно глядевшего прямо в его зрачки, как бы навеки запоминая его, — и не дай бог ни этому немцу, ни сыну его снова встретиться на поле боя с этими глазами, запомнившими с детства все.
— Ви есть крезтьянин! Мужик! — закричал офицер и показал на паровое поле. — Сеять, сеять, сеять!
Он остановился, точно ожидал, что они тут же на его глазах побегут засевать это лежащее перед ними бесконечное черное поле и, пока он так стоит, хлеб, как в сказке, зазеленеет, подымется, поспеет, мужики соберут урожай и он увезет его с собой.
Толпа с серпами, вилами и косами стояла не шевелясь. В самом молчании, в каменной позе толпы было что-то устрашающее.
— Известно, сеять, — неопределенно сказал чернобородый дядька, отвечая каким-то своим мыслям и интересам.
— Что он говорит? — спросил офицер.
— Он говорит: надо сеять, — сказал переводчик, который, видимо, любил, чтобы в разговоре, который он переводит, все было правильно и хорошо.
— Мужик! Робить! Робить! Нет — пиф-паф! — и офицер сделал рукой ружейный прием. — Понимай?
— Понимаем, — сказал чернобородый.
Офицер движением брови выкинул из глаза стеклышко, и тогда автоматически открылся второй глаз, и оба его глаза оказались совершенно пустыми.
— А щоб бис вас взял! — сказали из толпы, когда машина тронулась.
— Пан пришел, — сказал я.
— Над нами не попануе! — со злобой откликнулись из толпы.
Я посмотрел на чернобородого.
— Иди по своему курсу, — сердито сказал он.