— Скажи: от начальника, — напутствовал я его.
— Знаем, — ответил он солидно.
Скоро и он пришел. Лицо его был угрюмо.
— Не хочет.
— Сказал: от начальника?
Мальчик кивнул головой.
— Ну, а он что?
— «Положил я на начальников…» — Мальчик хихикнул, но тотчас же строгое и серьезное выражение явилось на его лице.
— Ну, спасибо, ребята, — и я пошел через лес к станционному поселку.
— Дядь! — закричали оба мальчика сразу.
— Что, хлопцы?
— Да ничего, — спокойно проговорил старший, — только там того…
Из-за леса пришло рычание немецких машин.
Сразу за опушкой начинались хаты. Как это бывает на Украине, станционный рабочий поселок сливался с колхозным селом, и рядом жили колхозники, и машинисты, и слесари депо.
Двор Кухарчика, если идти от леса по широкой сельской улице к линии железной дороги, был пятый слева. Я пошел не по улице, а огородами.
Я сразу узнал его; пепельно-бледное моложавое лицо с аккуратно расчесанной на обе стороны иссиня-черной бородой, несмотря на красоту, не привлекало: что-то порочное было в нем.
Он стоял в жилетке и шляпе у сарая и перекидывал вилами навоз.
— Бог в помощь! — сказал я.
Он взглянул на меня и ничего не ответил, только прищурил черный, с блеском глаз.
— Вы меня не знаете, — предупредил я.
— А может, и знать не захочу, — ответил он.
— Зайдемте в хату, — предложил я.
— У меня секретов нет! — Он воткнул вилы в навоз и спокойно, даже чересчур спокойно, достал из кармана брюк скомканный кусок газетки, разгладил бумагу и оторвал кусочек, скрутил козью ножку, медленно послюнил и склеил, потом вздохнул, вынул из другого кармана жестяную коробочку, отвинтил крышку, насыпал махорки, несколько махоринок просыпались на рукав, он их собрал щепоткой и водворил в коробочку, скосив глаза на меня: «Стоишь еще?»; достал кремень и трут, ленивым движением высек огонь и, когда задымился фитиль, жадно, как бы вбирая недостающий ему кислород, приложился и, пыхтя, стал закуривать. Он как бы хотел мне всем этим сказать: «Так неужели после всего этого спектакля не понимаешь, что наплевать мне на все твои сообщения?»
— Так зайдем в хату? — повторил я.
Кухарчик мотнул головой.
— Вам известно, кто меня послал? — тихо сказал я.
— Нет начальника! — неожиданно визгливо вскричал он. — Бросили нас начальнички!
Я заметил: пальцы его, державшие горящую цигарку, дрожали.
По улице, рыча и вздымая пыль, проходил огромный, похожий на локомотив черный немецкий «вездеход».
— Видел? — кивнул он и уже сказал спокойнее: — Кто ж его знал, что так обернется!
Кухарчик открыл дверь в темный сарай.
— Заходи!
Видя, что я не двигаюсь, он ухмыльнулся и вошел первым.
В сарае тепло пахло сеном. За перегородкой тяжело вздыхала корова. Кухарчик присел на колоду и ухмыльнулся.
— Что, принес постановление ЦК и Совнаркома?
Я молчал.
— Кто ж его знал, что так обернется? — сказал он снова.
В это время во дворе появился немец с лицом попрошайки.
— Нет! Нет! — досадливо замахал на него Кухарчик.
— Пук-пук! — визгливо закричал немец, снимая с плеча ружье.
— На, на! Чертяки! — сказал Кухарчик, достав из соломы кусочек сала. — Нет больше! Нихт, нихт. Тиф!
Немец обиженно взял и погрозил пальцем, а потом засмеялся.
— Тиф, тиф! — и, спрятав сало, добавил серьезно: — Рус швайн!
— Мирно с Гансом живете? — сказал я.
— А что? У меня дом, жена, дети, — сказал Кухарчик.
— У всех был дом, жена, дети.
— У тебя-то не было, много понимаешь, шарашка. — Он жадно затянулся цигаркой.
— А все-таки тошно?
— Ну, про то я знаю. — Он резко выкинул окурок во двор. — Много рассуждаешь, не стружку пришел строгать, давай дело!
— А какое же дело? — сказал я. — Выходит, и дела никакого нет.
Кухарчик усмехнулся:
— Потерял доверие?
— Нет, у немцев приобрел.
— Так и доложишь? — спросил он.
— Ну, про то я знаю, — ответил я его же словами.
— А если не выпущу? — Он встал.
— Выпустишь! — Я тоже встал.
— Отчего же ты так думаешь, что обязательно выпущу?
— А там знают, что я к тебе пошел.
— Мог и не дойти, — сказал Кухарчик.
Мы стояли вплотную друг против друга, и я видел его насмешливые зрачки.
— Думаешь, побоюсь поссориться? — спросил он.