— Ладно, — сказал он, открывая глаза. — Ладно, не ори!
Он снова прикрыл глаза, как будто к чему-то прислушиваясь.
Я переминался с ноги на ногу.
— Слышишь, как кричат раненые? — тихо сказал он.
Я прислушался, но услышал только шум леса.
— Корнилов, мать у тебя есть? — спросил он неожиданно.
— Есть, товарищ батальонный комиссар.
— Любит, наверное? — он вздохнул.
Теперь на меня смотрели цепкие, холодные, безжалостные глаза.
Привычным, так знакомым мне движением он расстегивает планшетку и достает старую, изорванную карту нашего похода. Он отыскивает на ней точку — маленький кружочек, обозначающий районный центр.
— Здесь живет старый доктор Авксентьев. Говорят, не очень в ладах жил он с советской властью. Но пришел враг — и доктор спрятал аптеку. Для кого и чего — неизвестно. Но от чужеземца спрятал. Это — факт.
Он насмешливо поглядел на меня.
— Ты у нас дипломат. Вот и поговори со старой интеллигенцией.
На рассвете, снова в рыжей селянской свитке и замасленном картузе машиниста, я выхожу в путь.
Березы в утреннем сумраке похожи на кладбище белых крестов. Тяжелый осенний туман серыми волнами перекатывается от дерева к дереву и, медленно подымаясь вверх, оставляет по всему лесу на ветвях клочья, и кажется, будто устроились на ветвях маленькие белые человечки и дрожат от холода.
Справа и слева от дороги, в кустах, под деревьями самодельные, из еловых ветвей, носилки с неподвижно лежащими ранеными, точно лоскутными одеялами, укрытыми осенними листьями.
И стон раненых, протяжный, глухой, усталый, кажется стоном самого леса, которому жалко ушедшего лета, солнца, радости.
— Пристрели, сестра, пристрели, родная, — хрипят в кустах.
— Потерпи, голубчик, потерпи, будешь жить, — отвечает голос Фаины.
— Эй, сестра, — кричит раненый, лежащий под дубом у дороги, — дай морфия! Морфия! Морфия! — продолжает он кричать, и издали кажется, что он зовет кого-то.
Красные ягоды рябины висели, как замерзшие капли крови.
Холодно, дико, неуютно, безнадежно было вокруг.
А во мне подымалась, росла, заливала душу новая, еще неслыханная сила жизни, сопротивления, веры и надежды.
И я сжал и показал густому туману и тучам кулак. И словно от этого туман и тучи стали рассеиваться, и скоро взошло солнце, и повсюду вокруг запылал ярко-красный клен, в обильном свете сказочно засветились золотистые березы.
Холодный, бодрящий, настоянный за ночь, как вино, запах осеннего леса, запах опавших листьев, прошедшего ночью дождя и еще чего-то свежего, радостного, первоначального.
В шорохе падающих листьев, в звучной тишине и запахах леса — что-то необъяснимое, никогда до конца не понятое, хватающее за душу, что-то такое, чего ожидаешь всю жизнь.
Но надо идти, надо расстаться с этим светящимся лесом.
У шляха за мостиком блеснул ставок. В нем плавали гуси. Послышался нарастающий звук мотоциклов, и появились черные от пыли самокатчики в оранжевых, полузакрывавших лицо очках, на мотоциклах с выставленными вперед пулеметами. Первый увидел гусей и с ходу пустил длинную очередь, и, словно хлопьями снега, пруд покрылся убитыми гусями.
Один поднялся в воздух и, размахивая большими белыми крыльями, вытянув шею, трубил и трубил. Это был вожак.
…Вдали показались крыши городка.
Это был маленький городок, каких много на Украине, от Балты до Изюма.
И как только я пошел мимо огородных плетней, мимо бузины и заросших бурьяном пустырей, и увидел красные резервуары горючего у МТС, и прочел название улицы: «Бондарная», он стал мне родным. Вот и выгон, уставленный длинными прилавками, куда по воскресеньям изо всех окружных сел съезжались на ярмарку колхозники, вот и обязательная «Акушерская школа», и «Медбаза», и городской сад с столетними липами.
Казалось, стоит мне постучать в любое из окошек, и выйдут знакомые мне люди и спросят то, что обычно спрашивают в таких случаях: «Как папа? Как мама?..»
По широкой пыльной улице среди белых домиков с голубыми, желтыми и красными ставнями, теперь наглухо закрытыми, двигалась зеленая пехота, зеленые грузовики и фурманки, орудия, накрытые зелеными сетями.
Зеленые солдаты, в пилотках набекрень, с черными автоматами на груди, рыжими ранцами на спинах, бойко и неутомимо шли странной, приплясывающей походкой, четко отбивая шаг: «Айне, цвай!.. Айне, цвай!..»
Впечатление такое, что где-то там, вдали, завели их железным ключиком и, пока не кончится завод, не рассуждая, не оглядываясь по сторонам, ничем не интересуясь, они вот так, вот так неутомимо, приплясывающим шагом пылят по дороге вперед, а куда и зачем — об этом знает тот, кто заводил пружину.