И в этой тишине раздается ужасный скрип калитки, словно по улице прошел и остановился трамвай.
«Пионерская улица. Красная черепичная крыша. Во дворе сарайчик…»
Вот и сарайчик. И как раз такой, какой ты представлял себе. Пахнет кожей, сапожным клеем. У дверей на низеньком кожаном табурете, сгорбившись над зажатой между колен туфлей, с деревянными гвоздиками в зубах, с шилом в руке — сапожник, похожий на всех сапожников мира. Проткнет шилом подошву, а потом молотком вгонит гвоздик, за ним другой, третий. На меня никакого внимания, будто к дверям подошла курица.
Рябой, бородка клинышком, шишковатый нос — приметы сошлись.
— Меня прислал Тарас. Не почините ли сапоги? — сказал я.
Сапожник выплюнул гвоздики в жестяную коробку, мрачно посмотрел на мои разбитые сапоги.
— Кожи нет, гвоздей нет…
Он снова сжал коленями туфлю, сделал шилом дырку, вставил гвоздик и стукнул молотком.
— Давай аптеку! — сказал я.
Нагнибеда внимательно посмотрел на меня, покачал головой и снова нацелился шилом.
— Где аптека? — сказал я.
— А где ей быть? — пробурчал он и кивком показал на чердак.
На чердаке было душно и царил тот таинственный сумрак, в котором со страшной тоскливой силой охватывает ощущение возвратившегося детства.
В маленькое слуховое окошко видна соседская пустынная крыша и в зеленом желобе забытый резиновый мячик.
Еле слышно, тонкой струйкой плывет навстречу приторный аптечный запах.
Я разворошил солому, потом поднял теплый войлок.
Белоснежные бинты, вата, коробки с ампулами…
Я набил в мешок сена и в сене спрятал медикаменты.
Когда спустился вниз, Нагнибеда все в той же позе, с зажатой между колен туфлей, сгорбившись, сидел на своем табурете.
— С богом! — сказал он.
— Прощай!
— Стой! Погоди…
Он тяжело, припадая на одну ногу, поднялся, и только теперь я увидел, что под кожаным передником — деревянная нога.
Мы пошли огородами, потом какими-то садами и вышли на улицу.
— К примеру, цвятной хром — тот на полуботинок, на дамский сапожок, — сказал вдруг Нагнибеда.
Навстречу шли два немца, шли в ногу и как бы разговаривали в ногу.
— А лаковое шевро, то больше на туфельки, — продолжал громко Нагнибеда.
Немцы взглянули на нас, прошли, оглянулись.
Нагнибеда усмехнулся.
— Видят, люди болбачат, значит, занимаются своим делом, местные, не боятся…
Мы вышли на площадь.
— Иди, не оглядывайся, — сказал Нагнибеда.
Иду и все время слышу рядом стук деревянной ноги: тук-тук-тук. Я с мешком сена, Нагнибеда с уздечкой и кнутом. У камуфлированных машин стоят солдаты, глазеют на нас и хохочут: как смешно и глупо переваливается этот странный сапожник в кожаном переднике! Куда идут они со своим мешком сена и уздечкой в этот пустынный день войны на краю света?
Во дворе школы немцы устроили баню. Перед всем миром голые, намыленные, в туманном пару, солдаты окатывали друг друга из ведер горячей водой, хлопали себя и кричали: «Нох! Нох!», а получалось: «Ох! Ох!» Их снова обливали, они, подпрыгивая на тощих куриных ногах, визжали, вопили и, намыленные, сигали друг другу на спины и, свистя, ездили верхом на березовых вениках, как черти.
— Выбирайся! — шепнул Нагнибеда.
Мы вышли на заросшую лопухами улочку с красным кирпичным тротуаром, с низко склонившимися над плетнями дуплистыми ивами. Вдали серели длинные амбары.
— На все добре! — сказал Нагнибеда.
И долго еще слышится на кирпичном тротуаре стук деревянной ноги: «Тук-тук-тук».
Вот и мельничные амбары. Запахло омутом, мукой, теплой паутиной и еще чем-то очень знакомым. За амбарами чудилась толпа крестьян в белых от муки свитках, подводы и кони белые. Но только зашел за угол, сразу же влип в зеленую кучу немецких солдат.
Они толпились у дымящей круглой зеленой кухни и галдели что-то свое, солдатское, голодное. «Едоки!..»