Я лежал с открытыми глазами и дрожал, как в лихорадке.
Старик поправил на мне кожух.
— Холодно?
— Дед, что он говорит? Ты слышал, что он говорит?
— Спи, спи, пацан.
— Дед, нагнись.
— Ну чего тебе — пить?
— Дед, давай его убьем, — сказал я в горячке.
— Цыц! — прикрикнул старик.
— Чего он там? — спросил Дормидонт.
— Не твоего ума дело, — ответил старик.
— Ну, трибунал, ты ведь знаешь, Жора, — продолжал свой рассказ Дормидонт, — тяп-ляп — и к стенке. Но, на мое счастье, тут «большой сабантуй» — и с воздуха, и с земли, и с воды, в тылу десант, а может, так только показалось. И я тихо, мирно, все долой — до белья, и на плечи телогреечку, противогаз вон — в брезентовую сумочку харчи, и пошел, и пошел…
И пьяным голосом он запел: «Завей горе веревочкой, завей простое крестьянское горе».
Без стука, без шороха кто-то подошел к дому. Сильным рывком распахнулась дверь, и на пороге появился лейтенант в мокрой зеленой плащ-палатке, с автоматом. Оценивающим взором оглянул он комнату, высокое городское зеркало, огромную, с никелированными шариками, кровать с подушками до потолка и усмехнулся:
— Ничего себе блиндажик. — И вдруг крикнул: — Встать!
Словно какой-то порывистый ветер рассеял туман и угар.
Все трое не отрывая взгляда смотрели на лейтенанта. Чубатый Жора, ожидая, что сейчас застучат в сенях прикладами и раздастся голос: «Именем Родины…», глядел на дверь, готовый одновременно драться, и плакать, и выть, и ползать на коленях, и лизать сапоги, и нельзя было предвидеть, что он сделает, — такая злоба и растерянность, наглость и трусость смешались на лице его. «Пришла моя смерть», — говорило лицо его и наклонившееся вперед туловище, будто он тянулся поближе к своей смерти, чтобы получше рассмотреть ее и запомнить.
«Я не хочу умереть. Не хочу! Не хочу!» — кричало острое личико юркого Прошки, которого на самом деле звали Константином.
«А я уже убитый, убитый», — говорило одутловатое лицо, с которого пот лил в три ручья.
На крыльце послышались голоса. Вошли два сержанта. Один из сержантов, увидев мордастого хозяина, воскликнул:
— Он, товарищ лейтенант!
Дормидонт побелел.
— Водил сегодня фрицев на болото? — спросил лейтенант.
— Что вы, товарищ командир, я неделю из хаты не выхожу, — ответил Дормидонт.
— Так вот ты куда шлялся! — проговорил старик.
— Пошли! — приказал лейтенант.
— Ой, боженька! — вскричала молодка и кинулась к мордастому.
Но сержант, перехватив ее, принял в объятья.
— Тихо, тихо, без нежностев, сестричка.
Они увели его.
Тотчас же вслед за ними испарилась и вся компания. Остались старый дед и молодка.
— Я ненавижу тебя! — кричала молодка.
— А ненавидь! — спокойно отвечал старик, полезая на печь.
— Вася, Вася… — всхлипывала она всю ночь.
…Ранним утром он вдруг появился весь мокрый, в зеленой тине.
— Убег? — спросили с печи.
— С вами, папаша, мы еще проведем беседку, — пообещал Дормидонт.
Теперь ему надо было отделаться от меня.
— Отвезу в госпиталь, — сказал он громко.
— Ой, Дормидонт, Дормидонт! — покачал головой старик.
Дормидонт запряг парную воловью упряжку.
— Поехали, комиссар.
Волы неохотно потащили заскрипевший воз.
— Перешел на «Му-2»? — сказал я.
— А что? Хороший аппарат! — отвечал Дормидонт, с силой ударяя кнутом по воловьим спинам.
Потянулись несжатые, скорбные поля, ветлы над рекой, холодные, дрожащие, мокрые осины со старыми обветренными гнездами, обломанные подсолнухи.
— Цоб-цоб-цоб! — выкрикивал мордастый, лениво лежа на возу и глядя в небо, на облака, наслаждаясь этим медлительным, убаюкивающим плаванием по степи, мерным постукиванием колес, скрипом ярма, сонным храпом волов.
— А здόрово, что уже некуда спешить, торопиться, правда? — спросил он.
Я смолчал.
— А то всю жизнь что-то выполняй, всегда только выполняй и выполняй да оправдывайся. — Он усмехнулся. — «Смотрите в будущее!» Как будто у меня не глаза, а бинокли. А я не хочу смотреть в будущее. Я спать хочу…
Он стал зевать широко и длительно.
— Говорят, есть на свете мягкие перины, — сказал он, — а я даже не знаю, что это такое, никогда не спал на пуху.
— Поспишь… — сказал я.
Дормидонт покосился на меня.