Волы ступали медленно, степенно, как бы чувствуя, что теперь они главные фигуры в степи.
Хозяин, приоткрывая глаза, сквозь дремоту косился на меня и ударял кнутом по волам.
Тоскливо тянулись заиндевевшие, странно шуршащие хлеба, прибитые к земле овсы, пустынные бахчи, на которых лежали, словно замороженные бочонки, серебряные от инея огромные тыквы.
Я вглядывался в эти маленькие круглые глазки на мордастом лице. «Как же тебя не разглядели? Как это за все годы никто ни разу до дна не заглянул в тебя? Не оттого ли, что не было нигде твоего портрета, никто не нарисовал тебя беспощадно — без румян и пудры?»
Доехали до заросшего боярышником оврага. Хозяин слез с воза, посмотрел вниз. Почему-то это место не понравилось — то ли слишком оно было открыто для такого дела, то ли другие соображения… Он сел и поехал дальше.
— Что, на восток пойдешь? — спросил он.
— Пойду, — ответил я, пытаясь подняться, но снова упал в солому.
— Иди, иди, — засмеялся он и еле слышно запел: — «И на Тихом океане свой закончили поход…» Знаешь эту песню?
Я лежал сзади, поглядывая на его крутой бычий затылок, и хотя никогда я не представлял себе, как всаживают в человека нож, но именно сейчас, первый раз в жизни, и с такой силой и ясностью понял это чувство, когда хочется всадить нож, когда нет сил удержаться, когда это самое главное, всепобеждающее чувство.
— Эх, ты! — сказал вдруг хозяин. — Не понимаешь, теперь частная инициатива. Каждому по способностям и потребностям.
Душа его прорвалась.
— Вот куплю себе здание с крыльцом и антенной.
— А потом? — спросил я.
— А потом… — он помедлил, прикидывая для себя будущее, — а потом куплю мельницу.
— Ну, а потом? — тихо спросил я.
— Потом? — он повернул ко мне свое лицо, и вдруг оно застыло от ужаса: из заросшего боярышником оврага вышли вчерашний лейтенант с автоматом и два сержанта с короткими карабинами и гранатами у пояса.
— Ну, хозяин, выходи, — сказал один из сержантов.
Дормидонт бросил кнут и слез с воза.
— Хорошо похозяинувал? — спросил другой сержант.
— Где звездочка? — неожиданно спросил лейтенант, глядя на пилотку Дормидонта.
— 3… з… закопал… — Дормидонт стал заикаться.
— Закопал? Звездочку закопал?
Они повели его к обрыву.
— Братки, — сказал Дормидонт, — так я же свой, наш…
— Наш, ну да, наш, — подтвердил лейтенант.
— Ой, мамочка! — вскричал Дормидонт и осел на землю. — Мамочка!
— Встать! — скомандовал лейтенант.
— Я не виноват, братки. Разве я виноват, что такой уродился, что у меня заячья душа?
— Собачья у тебя душа, а не заячья.
— Ну, собачья, пусть собачья, — согласился он. — За что расстрелюете? Сколько их ходит с собачьими душами, и никто их не расстрелюет!
— Иди, иди.
— Братки! — он упал на колени и молитвенно сложил руки. — Братки, подумайте, расстрелюете, так меня уже не будет на свете!
— Да, не будет, — задумчиво отвечал один из сержантов, словно и сам только это понял.
— Кончай дискуссию! — сердито проговорил лейтенант.
— Кончай, кончай! — закричал мордастый и разорвал на груди рубаху. — Вот сюда — бей!
И уже не своим, диким, полным ужаса голосом, который доносится откуда-то из самого чрева, он кричит:
— Не хочу!.. Не имеете права! Я заслужу, я заработаю, я пригожусь!..
— Кому пригодишься? — переспросил лейтенант.
— Социализму, — стыдливо ответил Дормидонт.
Сержанты весело рассмеялись.
— Ну, не социализму, так советской власти, — как бы спускаясь на ступеньку ниже, пробурчал Дормидонт.
— Я — советская власть, — сказал лейтенант, выступая вперед с автоматом, — и не пригодишься ты мне во веки веков!
Так закончилась дискуссия у заросшего боярышником оврага близ Ахтырки на Сумщине в октябрьский день 1941 года.
2. Ивушкин
Первые звезды зажигались незаметно, как бы раздумывая, стоит ли им светить в эту потерянную ночь. Все равно никто не заметит их в затемненном мире, ни один астроном не поднимет глаза: астрономы на огневых позициях, или в разведке, или лежат убитые.
Но как только зажглись первые робкие звездочки, тотчас же вслед за ними высыпали все — крупные и малые, яркие и туманные, знакомые и безвестные, новые и сверхновые — и вместе с осенним небом низко опустились над чем лей, желая узнать, отчего так темно на этой планете.
Долго и печально светили они так в глубине ночного неба, смотрели на землю и все чего-то ждали, на что-то надеялись…