— Дед, а тут на целый батальон.
Ивушкин молчал. Но всю ночь, когда стучали в дверь или в окошко, он говорил:
— А вот и мой батальон.
Приходили одиночки, раздетые, босые, в черных бинтах, приходили вдвоем, втроем и большими группами, в полном снаряжении, с винтовками, гранатами и даже с пулеметами.
Первые робко стучали и входили на цыпочках:
— Можно до вас?
Вторые появлялись неожиданно, с топотом и звоном оружия:
— Хозяин!
Он принимал всех — русских и украинцев, армян и евреев, татар и узбеков, пожилых и юных, здоровых и раненых; для него были все равны — и генерал и солдат, все уже давно были его сыновьями.
Одни садились за стол и, не спеша уйти от домашнего уюта, устраивались надолго, с разговорами, расспросами:
— Многих перевидал, отец?
— Достаточно, — отвечал Ивушкин.
— И начальников и не начальников?
— Всякие были.
— И всем кушать давал? — спрашивал разговорчивый, напихивая рот едой.
Другие ели стоя, прислонившись к двери, готовые каждую минуту вступить в бой. Третьи совсем не входили в дом — набьют вареной картошкой или яблоками карманы шинелей и только спросят:
— Что, отец, скучно?
— Не весело, — отвечал Ивушкин.
— А с поездами веселее: «ту-ту» — гудят.
— Отгудели, — печально отвечал путеобходчик.
Старик ничему не удивлялся, ни о чем никого не расспрашивал. Все было так, как должно быть в недоступном ему мире современной войны. Ему казалось: это приходили сыновья его с работы и снова уходили на работу. И когда смотрел, как они едят, и встречался с глазами людей, ему казалось, что он снова очутился в том старом, добром мире, где человек нужен человеку.
Ивушкин давно жил один. Он помнил еще жандармов в красных фуражках. Тогда все больше возили по железной дороге сено или дрова. Грузы были известные: соль, бочки с селедками или дегтем, хомуты. Из красных вагонов выглядывали коровы, печальными глазами провожая поля и луга. Иногда в вагонах толпились кони и люди одновременно; люди пели лихие и грустные песни, поезда увозили их на войну или на переселение в Сибирь.
Потом все изменилось. День и ночь проносились мимо черные углярки, серо-бурые гондолы, проезжали платформы с круглым строительным лесом, голубым суперфосфатом, сотрясая землю, проходили тяжелые нефтеналивные маршруты, мелькали составы с новенькими тракторами и автомобилями.
Ночью он выходил с фонарем встречать пассажирский поезд.
Весь интерес жизни его был сосредоточен на проходящих поездах, он жил в своей будке, от поезда к поезду, как горновой у печи — от плавки к плавке, показывая из ночи зеленый фонарь: «Путь открыт!»
Не знал он людей, которые, бодрствуя или во сне, проносились мимо его сиявшего во мраке зеленого фонаря. Не знал, по каким делам они едут, отчего снялись с насиженного места и несутся ночью в грохочущем поезде. Но всем сердцем чувствовал их всех: молодых и старых мужчин, женщин и детей, семейных и холостых, инженеров, служащих, колхозников, гидростроителей, контролеров, командировочных и едущих по личным делам, которые объединялись и существовали для него под одним словом — пассажир.
Никогда они, наверное, не узнают и не увидят Ивушкина. Но то, что они не знали и не видели его, не меняло дела. Он-то видел и знал их, ожидал их, день и ночь думал о них, трудился для них всю жизнь, как те, которые проезжали мимо, на своих постах, у своего дела думали о нем и трудились для него.
А теперь он остался в холодной степи наедине с ветром. Без дела висели на стене флажки и рожок.
Всю ночь Ивушкин никак не мог уснуть.
Он долго ворочался, несколько раз вставал ночью и подходил к окошкам и долго глядел в ночной мрак, все еще не веря в великую беду, все еще надеясь: может, вдруг возникнет вдали гром и, как бы сдвинувшись с мертвой точки, задрожит земля, зазвенят рельсы, появятся огненные глаза паровоза и свет погонит тьму.
Под утро он ненадолго уснул и опять проснулся. Было время пассажирского.
Ивушкин со вздохом надел свою форменную фуражку, вышел во двор, и слушал, и слушал… Он оглох от этой непривычной, страшной для путевого обходчика тишины. Казалось, все в мире кончено, раз нет поездов.
— Нет и нет! — сказал он, возвратившись в дом.
— Все ждешь, отец? — спросил я.
— Что толку? — отвечал Ивушкин.
— Придет время, — сказал я.
— Может, и придет.
Окно стало серым, потом голубым.
Снова наступило утро.
Ветер срывал с деревьев листья и носил их тучей. Вот один прилетел и приклеился к окну. Желтый лист смотрел в окно с ужасом, с мольбой. О чем он хотел поведать, о чем рассказать?