Месишь грязь и с ожесточением продираешься сквозь колючие, упрямые заросли кукурузы, конопли, и от невыносимой боли в ноге и пересиливания этой боли душа заряжается новой энергией, которая душит тоску и ведет вперед еще одну версту, и еще одну версту — все на восток.
В открытом поле, под низким смутным небом, под моросящим дождем, двигается запряженная в плуг женщина. Она с усилием переставляет ноги, будто тащит за собой все это поле и это низкое, темное, в лохматых тучах небо.
За плугом, в длинной, до колен, белой рубахе и шапке, из которой торчит вата, еле передвигая ноги, идет странный, в дугу согнутый старичок. Ему, наверное, сто лет, и вроде не пашет он, а только держится за плуг, чтобы не упасть.
За старичком в борозде, переваливаясь из стороны в сторону, ковыляет ворона.
— Это что, Богатое? — спросил я.
— Богатое, — ответила женщина, останавливаясь.
Старичок садится отдыхать, женщина разгибается.
Стоит она посреди большого поля, как отрубленный палец. Стоит и оглядывается по сторонам. Не знает она, с чего начать, и не верит, что прорастут семена, засеянные единолично…
Совсем рядом кто-то чихнул. Под одинокой березой в открытом поле висела на веревках, закинутых за сук, мешковина.
Перепеленатый по рукам и ногам, лежал в ней пухлый ребеночек, широко раскрытыми, удивленными глазами глядя в темное небо. У него были круглые, словно надутые, щеки, между которых тонул пуговкой курносый нос и смешной румяный подбородочек. Он чихнул и сморщил нос, продолжая с великим интересом наблюдать небо. Мне показалось, что это девочка, и я сказал:
— Тю-тю, Ленка!
Ребенок повернул лицо и сердито посмотрел на меня, словно хотел сказать: «Эх ты, и не разберешь, я ведь Колька, а не Ленка», — и, широко раскрыв глаза, заорал.
«Зачем вы меня положили в люльку под этим низким черным небом, под этой ужасной плакучей березой, с которой без конца капают на меня слезы?» — говорил этот крик.
Женщина скинула лямку и пошла к дереву.
— А вот и мамка, а вот и мамка! — сказала она, заглядывая в люльку и освобождая ребенка от пеленок.
Дитя вдруг замахало руками, еще сильнее закричало и заплакало: трудно было ему узнать мамку. И лишь когда она взяла ребенка на руки и вплотную, совсем близко, как бы вбирая в себя его взгляд, посмотрела в его большие серо-зеленые глаза и, вытерев слезы, улыбнулась такой улыбкой, что исчезли морщины, улыбка эта, как в зеркале, тотчас же отразилась на лице ребенка. Захватив лицо матери, он радостно проводил пальчиком по носу и по глубоким морщинам.
— Ты мой умненький! Ты мой глупенький! Ты мой красивенький! Ты мой поганенький!.. — говорила мать.
Старик звал сноху в плуг и показывал на солнце: низко.
Исковерканный комбайн лежал в несжатых хлебах огромной, упавшей с неба птицей, а у крайних хат села, посредине улицы, стояли разбитые тракторы и сеялки; похоже было — колонна МТС выходила в поле на осенний сев, и по дороге ее настигли прямым попаданием бомбы.
Ветер гремел сорванными вывесками. Сиротливо висел на здании сельсовета синий почтовый ящик с белым крылатым, как голубь, конвертом.
Стояла школа с выбитыми окнами. Видны были светло-коричневые парты, сцена с красными полотнищами лозунгов.
На классной доске мелом нарисована была рожица с рожками и по-немецки написано: «Karl!» Банки с заспиртованными лягушками были пусты. Не такие они дураки, стоявшие тут солдаты, чтобы спирт оставлять мертвым лягушкам!
Среди клочьев сена и кровавых тряпок солдатского постоя одиноко валялся раздавленный глобус.
«Хорошо бы раздобыть карту», — подумал я.
На серой сельской улице из лесу показалась старая бабка с огромным пуком хвороста, под которым ее и не видно было.
— Бабка! — крикнул я.
— Не знаю, сынок, — ответила она, стараясь пройти мимо.
— Да я тебя еще ничего и не спросил. Стой!
Бабка остановилась, опустила хворост на землю и сказала:
— Прямо, все прямо, сынок.
— Бабка, — закричал я ей в ухо, — я свой!
— Швой? — сказала она и пожевала губами, как бы пробуя на вкус это слово.
— Бабка, я же тебя знаю, — схитрил я. — Ты не узнаешь меня?
— Не признаю, — сказала она, вглядываясь в меня.
— Где живет учительница?
— Какая такая учительница? — не поняла она.
— Учительница, вот, — я показал на школу, — которая тут учила.
— Анна Николавна? — При этом имени лицо ее подобрело, казалось, даже морщины разгладились.