— Давай тащи бидон!
Он с усилием поднял бидон с бензином и деловито спросил:
— Что делать?
— Хлещи во все углы.
Мальчик по-хозяйски аккуратно облил полати, скамьи, плеснул и на стол и на подоконники. Горбунья дикими глазами следила за его движениями и молчала.
— Сюда надо? — спросил он, показывая на корыто с очищенным картофелем для самогона.
— Валяй!
— А-а-а! — закричала горбунья.
— Заткнись! — Я поднял кочергу.
— Свиненок! — крикнула горбунья. — Кто тебя вспоил?
Мальчик поглядел на нее и молча с силой хлестнул на нее бензином.
— У-у-у!.. — взвыла она.
Я выгреб на жаровню углей из печи.
— Беги! — сказал я мальчику и с размаху кинул уголь в хату.
Горбунья с криком выбежала в сени. В хате сразу все вспыхнуло. Пламя зашумело, и лизнуло потолок, и ударило в окна, словно тоже хотело убежать в ночь.
По темной улице бежала горбунья и кричала: «Ратуйте!» Но никто ей не отвечал. Даже собаки молчали.
Я убегал огородами, и еще долго-долго провожали меня отсветы пожара.
Огонь! Другого оружия у меня сейчас не было.
На горизонте сверкают зарницы, и ветер приносит буханье артиллерии. На всей безжизненной днем равнине взлетают в небо ракеты, то тут, то там вспыхивают и гаснут трассы и разгорается далекая и близкая стрельба — словно воюют сами поля, леса, холмы. И вы чувствуете острую необходимость включиться в эту борьбу, что-то сделать, дать сигнал людям: «С вами!» И, подойдя к скирдам в поле, вместо того чтобы разрыть солому и уснуть, вы делаете совсем другое.
Скирды убранного, но необмолоченного хлеба в поле похожи на заброшенный и оставленный жителями город, самая большая скирда в центре напоминает собор, а вокруг дома и домики. Выбираю собор.
— Кто есть? — испуганно закричали из темноты.
— Проходящий!
— Нельзя тут!
— Отчего же нельзя? — спросил я, разглядывая деда в нахлобученной на уши ватной шапке, с дробовиком за плечами.
— Строго! — ответил он.
— Юхи-им! — донеслось откуда-то справа.
Страж в ватной шапке неторопливо сложил руки лодочкой и протяжно ответил:
— Ме-фо-о-дий!
И тогда уже дальше, где-то слева, натужно прокричали:
— Ива-а-ан!
— На часах! — гордо сообщил дед.
Оказывается, их заставил сторожить начальник полиции. С утра по приказу немецкого интенданта начнут молотьбу.
— А вы бы пожгли, — сказал я.
— Чего пожгли? — сердито спросил старик.
— Хлеб немецкий.
— Ишь, поджигатель! — рассердился старик. — Ты породи, а потом сжигай!
— А я и пожгу.
— Я тебе дам — пожгу, — он схватился за дробовик.
— Не бунтуй, не бунтуй, дед!
— Как так не бунтуй? — разгорячился дед. — Сейчас стрельну!
— Эй, сержант! — кинул я в темноту.
Старик затих.
— Слышишь? — спросил я.
Вокруг была тишина. Шумел лишь лозняк на болоте. И шатались какие-то тени.
— Слышу, — прошептал дед.
Я вынул спички. Коробок был у меня еще из Киева, довоенный, на этикетке — доменная печь «г. Новозыбков».
— Ну, раз так, — сказал запасливый страж и выудил из широчайших бульбиных карманов своей свитки длинную веревку, протянул руки и приказал: — Вяжи!
Пахнет теплой ржаной соломой, чем-то давно забытым, домашним. Зажигаю пук соломы и, лежа на земле, раздуваю огонь; пламя приятно жжет лицо, освещая вокруг жесткую искрящуюся стерню.
— Развороши солому, — посоветовал старик. Снаружи солома отсырела и дымила, а внутри была сухая и вспыхивала ярким колючим огнем. — А теперь заходи вот так, ловчее, чтобы ветром понесло, — руководил старик.
С факелом хожу вокруг скирды, ворошу хлеб и поджигаю кольцом. Огонь с треском, жадно лизал солому и, углубляясь в скирду, стрелял пучками искр. Отсветы разгорающегося огня летали по полю, выхватывая из тьмы то мрачные, что-то скрывающие кусты на краю оврага, то одинокий тополь у проселочной дороги.
Ветер весело вздул пламя и вдруг сорвал и понес горящую солому. Огненное перекати-поле летало от скирды к скирде.
— Исчезай! — сказал старик. Он присел и изо всех сил закричал: — Полиция!
Я спустился в балочку.
— Юхи-им! — долетело до меня.
— Ива-а-ан!.. — откликнулось издалека.
И что-то насмешливо-мужицкое, лукавое, над всеми властями смеющееся, было в этой перекличке стражей.
Когда отошел довольно далеко, в темные поля, и оглянулся, скирды стояли как дома с горящими окнами. Но вот над одним из этих домов вверх, как из трубы, вылетело пламя с длинным хвостом искр и, достигнув неба, открыло пухлое облако, которое во тьме ночи тихо и незаметно подошло к месту пожара и теперь, розовое, радостное, остановилось и наблюдало происходящее на земле.