Тем же вечером она встретила Годсона Маримбу и его друга Томаса в клубе. Тогда она впервые увидела смешанную толпу: светлокожие и темнокожие горожане, туристы, сидящие вокруг бара так, словно они в Лондоне или Нью-Йорке, обменивались невероятными историями, распивая пиво и танцуя… Она осмотрелась вокруг с нескрываемым удивлением.
— На что вы так пристально смотрите? — прокричал Годсон из-за громкой музыки.
Она сделала большой глоток пива.
— Просто… Я впервые… тут столько разных людей, смешанная толпа, вот и все.
— Где, вы говорили, вы живете? — спросил Томас.
— На ферме. Рядом с Чинхойи. — Оба переглянулись.
— Что вы здесь забыли? — спросил Годсон.
— Я… ну, мой парень помогает на ферме с туристами… они занимаются поездками в сафари и все такое.
Лицо Годсона искривилось в усмешке.
— Видите? Я все-таки не ошибался.
Бекки состроила гримасу.
— Это работа, — сказала она извиняющимся тоном. — Именно поэтому я хочу заняться чем-нибудь другим.
— Давайте потанцуем. — Годсон вдруг встал с места. — Тут слишком шумно. Потанцуем и поговорим. — Бекки нервно взглянула на него. — Да перестаньте же. Я не укушу вас. Я женат.
Он протянул ей руку. Немного поколебавшись, Бекки взяла его за руку и пошла за ним в самую гущу танцующих. «Это сон», — думала она, следуя за ним сквозь толпу. Она чувствовала себя Алисой, попавшей в свой волшебный мир, спрятанный в ней самой. А Зимбабве казалась ей огромной головкой лука, которую можно было бесконечно очищать от слоев: Генри и Фэафилды на ферме в той части страны, которая сойдет за английские Котсуолдс, коими их сделали бы их владельцы, отдав все свое состояние; Надеж с ее друзьями и до смешного устаревшим образом жизни; а теперь этот — Годсон и его мир молодых и современных горожан. Где же ее место?
— В чьем доме вы сегодня утром были? — спросила она, когда они стали танцевать. — Где я нашла вас?
— О, это дом моей тети. Ей установили новую раковину в одной из комнат, и она текла вот уже несколько дней. Я обещал ей помочь справиться с течью.
— А вы где живете?
— В Читангвизе. Это в двадцати километрах отсюда. Вам обязательно нужно там побывать. Там у меня студия.
— У вас есть студия? — удивилась Бекки.
— Конечно. А где же, вы думаете, я рисую?
— Да, конечно… извините. Я… я не подумала.
Несколько минут они танцевали молча.
— Так что вы говорили сегодня утром про… галерею. Вы это серьезно? — спросил Годсон через некоторое время.
Бекки кивнула:
— Да. Я даже место присмотрела. В старом кафе на Альбион-Роад, рядом с ночным клубом «Тьюб».
— Вы имеете в виду старое кафе Ндебеле? — вдруг перебил ее Годсон.
— Вы его знаете?
— Боже мой, это же потрясающее место. Но… разве у вас есть деньги для этого? Я слышал, владелец здания — индиец. Они всегда требуют высокую цену.
— Что ж. Вообще-то, лично у меня денег нет. Но, думаю, не составит большого труда достать их.
— Ты что, совсем с ума сошла?
Генри был в ярости. Она сидела на краю кровати в своем летнем платье без бретелек, которое ему нравилось больше всего, подобрав под себя ноги, и довольно спокойно говорила ему, что собирается переехать в Хараре.
— Здесь невыносимо, — сказала она, вытягивая тоненькую ниточку из шва на платье. Генри смотрел на нее, не в силах вымолвить ни слова.
— С каких это пор? — спросил он наконец.
— О, всегда. В смысле, все было прекрасно, когда мы только приехали, но мне противно жить у черта на куличиках, и больше всего мне противны Фэафилды. Я просто не вижу в этом смысла.
— Смысла в чем?
— В том, чтобы притворяться, что ты все еще в Южной Родезии и что все по-прежнему. Годсон говорит…
— И кто этот чертов Годсон?
— Годсон Маримба. Он художник, я уже говорила тебе о нем. Он помогал мне.
— Помогал в чем? — ненароком вдруг вылетело у него. Маримба? Африканец? О боже… нет… только не снова.