И даже когда вечером пришел отец с работы и сказал матери, что он получил повестку и через два дня уезжает на фронт, ей и тогда все еще казалось, что война не реальна. И только по лицу матери угадывала: случилось, что-то страшное.
Утром рано ее разбудили и, протирая заспанные глаза, еще в одной рубашке, она увидела перед собой маму с красным лицом и заплаканными глазами. "Доченька, вставай, пойдем, проводим отца", - говорила ей мать, вытирая уголком косынки, выступившие на ее глазах слезы.
Она встала, наскоро ополоснув лицо холодной водой прямо из ведра и, одев платьице, вышла во двор, поеживаясь от утренней прохлады. Там уже стояли младшие сестра и братик, и она присоединилась к ним.
Мать металась по двору: то спустится в погреб, то забежит в избу, и постоянно то косынкой, то фартуком протирала глаза.
Отец с хмурым лицом нервно прохаживался у калитки, а недалеко у крыльца прислоненный к бревну стоял небольшой полотняный мешок с пришитыми к нему лямками. Он на половину был наполнен, по-видимому, продуктами и всем необходимым, что потребуется на войне, почему-то подумала Полина, взглянув на мешок.
- Ну Марфуша, хватит бегать, пора прощаться, - поглядывая через забор на улицу, сказал отец.
- Вон уже подвода едет.
Мать тут же заголосила и, бросившись к отцу, обхватила его за шею.
- Ох, Гришенька, и на кого нас шестерых ты покидаешь? - причитала она. - И как же мы без тебя жить будем?
И тут Полина почувствовала, как к горлу подкатился комок, а в груди где-то глубоко заныло, а по щекам покатились горячие слезы. Она плакала тихо, сдерживая рыдания. Сестренки, сбившись в кучу, стояли насупившись.
- Ну, хватит, хватит.., детей не расстраивай! - говорил приглушенным голосом отец, освобождаясь от рук матери.
- И так, дочка, ты остаешься за старшую, - подойдя к ней, сказал отец. -Слушайся маму и во всем ей помогай. Не обижай сестренок.
И, нагнувшись, поцеловал ее в лоб, а затем в щеки, прижал ее голову себе к груди, потрепал легонько по затылку. Затем стал прощаться с остальными, беря их по очереди на руки.
Попрощавшись со всеми, он поднял мешок и, продев руки под лямку, надел на плечо. Оглядев еще раз двор, он сказал: "Ну, дорогие мои, родные, жив буду - вернусь". Закинув мешок поудобнее на плечо, он пошел за ворота на улицу. Мать, схватив его за руку, пошла с ним.
Когда Полина с сестренками и братиком на руках вышла за ворота, то увидела, как отец, сняв мешок с плеча, положил его на подъехавшую телегу. Затем быстро вернулся к ним и, поцеловав каждого отдельно, сказал: "Я вернусь, ждите". И снова пошел к телеге.
Полина заметила, а может, ей показалось, на глазах отца слезы, и ей стало, не то от этого, не то от того, что он покидает их, очень грустно, в груди снова защемило, и она, не сдержалась, крикнула не помня себя: "Папка не уезжай!" Он обернулся и помахал рукой, подошел к матери и, положив ей на плечи руки, стал что-то говорить. Затем, оторвавшись от нее сел на телегу и, обернувшись еще раз, помахал всем рукою. Телега быстро покатилась по дороге и вскоре скрылась за поворотом.
Полина поняла, что отец уехал, может быть, навсегда, но ей казалось, а скорее не верилось, что он уехал надолго, надеясь, что он вернется к вечеру домой, как часто это было в прошлом. Но он не вернулся к вечеру и не вернулся в последующие дни. Только тогда Полина поняла, что вернется нескоро, а может быть, и никогда. Она поняла, когда мать до восхода солнца разбудила ее и сказала: "Поднимайся, Поля, гони на выгон корову, отца теперь нет и, согнувшись, вышла из комнаты, где спала Полина.
Когда был отец дома, он с матерью жалели ее и по утрам будили поздно, давали возможность выспаться, а теперь одна мать не успевает все сделать по хозяйству, и приходилось рано будить дочь.
Полина и сама понимала все трудности, возникшие с отъездом отца, и старалась помогать матери по хозяйству: выгнать в стадо корову, почистить коровник, наносить на целый день воды из колодца, ходить в луга за травой, чтобы наготовить корма корове в зиму; все это было делом отца, а теперь приходиться ей подменять его, даже дров нарубить и то надо. Вспомнила она, как один раз рубили дрова, полено отскочило и ударило ее по плечу, как было тогда больно и она, не так от боли, как от обиды, долго плакала.
Шло время. Она в пятнадцать лет почувствовала себя взрослой, помогала во всем и научилась всему: рубить дрова, кормить скотину, стирать белье не в мыльной пене, а в зольном отваре, запрягать лошадь и возить солому для колхозной скотины, а по праздникам плясать под гармонь, радуясь отдыху, выпавшему на несколько часов среди постоянного, изнуряющего труда. И она больше не плакала, осознала необходимость ее труда, как дома, так и на колхозной работе. Она поняла, что работая в тылу, тем самым помогает отцу и его товарищам в тяжелой борьбе с фашизмом, решившим покорить ее любимую Родину.
Повернувшись еще раз на правый бок, она решила уснуть, понимая, как трудно будет работать не выспавшись. Но сон не наступал, глаза не закрывались, и она не чувствовала ни усталости в себе, ни неудобства от захватившей ее бессонницы.
Голова была забита, на грани фантастики, всевозможными мыслями, и среди этой неразберихи то и дело появлялась, как бы исподволь, мысль о пареньке с пухлыми девичьими губами. Чем больше она старалась не думать о нем, тем чаще он возникал перед ее взором в различных положениях и с различными, самыми нежными разговорами.
"Ох, боже мой, я наверное с ума схожу! - подумала она. - Эти навязчивые мысли к хорошему не приведут".
Но ее девичий мозг, возбужденный до предела, наконец, утомился и перешел к состоянию угнетенности, и она вконец разбитая, незаметно уснула.
Утром ее разбудили подруги.
Ей казалось, что она только что прилегла, все тело ныло, а в голове стоял звон. Она еле поднялась, но, умывшись холодной водой, почувствовала облегчение.
"Ничего, выдержу! - думала она, собираясь на работу. - А как же там, на фронте, по несколько суток не спят".
И перед глазами ее встал отец в гимнастерке и, почему-то, с противогазом в руке.
13
О строящейся железной дороге стало известно немецкому командованию, и оно решило: если не помешать, то хотя бы задержать ее строительство, тем самым сорвать советскому командованию подвоз живой силы и боеприпасов в нужный для фронта момент.
С этой целью в район строящейся дороги был сброшен десант диверсантов.
Их сбросили с самолета ночью южнее села Коробково. Закопав парашюты, они по заранее условленному сигналу собрались вместе.
Старший, подсветив фонариком карту, определил маршрут, и они двинулись на юго-запад. Ночь была темная, и с поклажей за спиной идти было трудно. Но несмотря на тяжесть за плечами, они спешили. Им до рассвета надо было попасть в один из лесов, расположенных на их пути, и там провести дневку. Но их замысел с первой ночи оказался неудачным. На востоке заалела заря и, несмотря на их быструю ходьбу, все больше разгоралась.
Рассвет их застал в трех километрах от намеченной дневки. Боясь, что их обнаружат, решили пересидеть день в попавшемся на пути овраге, заросшем мелким дубняком, орешником и терном.
По дну оврага протекал небольшой ручей, что устраивало их в такой наступающий жаркий день.
Замаскировав в кустах мешки с взрывчаткой, они решили осмотреть местность. С южной стороны оврага находилось просяное поле, уходящее к горизонту, на северной стороне - поле пшеницы, начавшей уже желтеть. Восточная сторона оврага выходила на широкую луговину, где виднелись раскинувшиеся макушки верб.