То, что они прилетят, он знал наверняка, а вот когда, тут только приходится гадать.
Два "мессера", конечно, прилетели на разведку и по своей разбойничьей привычке расстреляли несколько обойм по ничем не защищенным людям. "Они не страшны и особого вреда не принесут, - думал Мишкин. - А вот если с ними пожалуют бомбардировщики, то все наши труды могут пойти насмарку".
- Давай, ребята поднажмем! - покрикивал лейтенант на солдат и так работающих с огоньком, и сам не отставал, заряжая их своим примером.
Гравий под умелыми рабочими руками подавался быстро, и не прошло часа, как еще одна платформа была разгружена.
"Осталось две платформы - это на два часа и полчаса на отдых, - думал лейтенант, опершись на черенок лопаты. - должны к вечеру управиться."
Платформы разгружать, наконец, кончили.
Хотя солнце над землей стояло еще высоко, но напряженность дня, выпавшая на долю солдат, сказывалась. Это было заметно по тому, как они натружено, медленно отчищали рельсы от гравия.
- Веселее давай, веселее! - подбадривал Мишкин солдат. - Чем быстрее отчистим рельсы, тем скорее будем дома.
- До дома еще далеко, товарищ лейтенант, может, год, а может, два, - отозвался ефрейтор Васин.
- Я имею солдатский дом, - пояснил лейтенант, вытирая лицо платочком.
И в который раз мелкий гравий, привезенный издалека, стлался перед глазами, сползая с лопат, хрустел под ногами с утомительной надоедливостью. Но всему приходит конец.
Солдаты закончили отчистку рельсов от гравия и, тяжело опершись на черенки лопат, ждали очередного приказа.
- Кончай работу, братцы, перекур! - скомандовал лейтенант, хотя и видел, что работа окончена и солдаты стоя отдыхают.
- Перекур, так перекур, - весело ответил сержант Мохов.
Солдаты зашевелились, доставая кисеты из карманов; одни тут же садились на кучи гравия, другие, что поаккуратнее, спустились с откоса полотна и уселись на траву, искоса поглядывая на труп Котенькова, лежащего в ста метрах от них под кустом боярышника.
- Что же нет до сих пор старшего лейтенанта? - подумал вслух ефрейтор Васин. - Так наш Котеньков может и завонять на солнцепеке.
- Наверное, здесь его решили похоронить, - ответил сержант Мохов.
- Как-то получается не по-человечески, - заметил Васин, и в его голосе чувствовалось недовольство.
- А на фронте, по-человечески?
- Так то на фронте! Тоже мне нашел сравнение, - не согласился Васин. - На фронте сотнями гибнут, и гробов на них не наделаешься. А мы находимся в тылу, и погиб у нас только один человек.
- Ты думаешь, налет фашистов на этом и закончится? И не получив возражений от Васина он продолжал: - Это не зря кружилась рама, а сегодня "мессеры" разведку боем провели. Завтра жди посолиднее гостей. Им эта дорога, что паршивой собаке кость в горле.
- Это верно ты говоришь, - соглашается Васин, затаптывая каблуком свой окурок. Из-за поворота показалась грузовая машина.
- Вот, кажется, и за нашим Котеньковым едут, - вставая, сказал сержант. Машина остановилась недалеко от них, из кабины вылез Агафонов и, одергивая на ходу гимнастерку, направился к лейтенанту.
Они о чем-то поговорили, и лейтенант подозвал к себе сержанта Мохова.
- Вот что, сержант! - приказал ему лейтенант, когда тот подошел к нему. - Бери шесть солдат, желательно добровольцев, погрузи Котенькова и дуй в город прямо на кладбище. Там вас ждать будут. Все уже обговорено. Шофер в курсе. Понял?
- Все будет сделано, товарищ лейтенант! - козырнул сержант и пошел подбирать солдат.
Для похорон товарища сержант подобрал старых солдат, которые хотя бы небольшое понятие имели в обычае захоронения. Самому ему хоронить людей не приходилось, и он не знал, как это делается.
Солдаты сперва-наперво сняли с кузова гроб и поставили его на землю. Открыли крышку, там оказались стружки и две простыни.
- Теперь ему мягко будет спать на стружках, - сказал один из солдат, теребя руками стружки.- Не так будут ныть старые кости.
- Не так он уж и старый, и пятидесяти еще нет, - возразил сержант. - На гражданке в самый раз мужик был бы.
Приготовив место в гробу, солдаты пошли за его телом.
- Ты смотри, как облепили, гады! тихо выругался старый солдат, открывший лицо Котенькова.
- Что ты там говоришь, Коваленко? - спросил его сержант, заглядывая через плечо.
- Мухи, окоянные!
- А-а.
- Какая жара стоит, - произнес солдат, подходя с другой стороны и примеряясь, как бы поудобнее взяться за труп. - Еще бы несколько часов на такой жаре, и к нему подойти было бы нельзя, - добавил он.
Когда тело Котенькова было уложено в гроб и накрыто простыней до самого подбородка, солдаты стали прощаться с товарищем, пришли и с других взводов.
И когда попрощался последний солдат, старший лейтенант Агафонов распорядился: Грузите гроб и поезжайте!"
Гроб установили на середину машины, а по обеим его сторонам сели по три солдата. Машина тронулась. У всех провожающих солдат на лицах застыла глубокая печаль.
Они избегали смотреть друг другу в глаза, как будто были виноваты в смерти Котенькова.
В связи с похоронами роту с работы сняли раньше обычного времени и, построив, повели в палаточный городок.
В другой раз такому случаю солдаты были бы рады, и не обошлось бы без шуток и балагурства. Но теперь солдаты шли молча, теряя свой обычный строевой шаг.
Офицеры шагали позади роты, тоже не покрикивая, как было раньше, и тоже молчали.
Придя в расположение роты, ротный не стал "читать" перед строем всевозможных замечаний, а крикнул: "Разойдись!"
Солдаты, услышав любимую команду, не разбежались, а вяло, не по-солдатски, как бы нехотя, вразвалочку стали расходиться по своим палаткам.
В ожидании ужина они занялись кто чем может. Одни легли на свои матрацы, вперив глаза в палаточную крышу, другие пошли мыться, кто чистить ботинки, кто начал пришивать оторвавшуюся пуговицу, а кто просто сидел и разговаривал с товарищем, но задорного молодого голоса или смеха, как в другие времена, не было слышно.
В лагере сегодня было тихо.
Но вот вечерний ветерок донес до палаток запах чего-то съестного и вкусного, солдаты встрепенулись, особенно молодые, поводя своими носами по воздуху в сторону кухни, и повеселели.
Кормили, считай, неважно, не то что на передовой, но молодой организм после тяжелой работы требовал повышенных калорий.
А вот и команда старшины: "Рот-а, выходи строиться на ужин!"
Солдаты сбегаются со всех сторон на линейку построения, на ходу одевают пилотки, оглаживают под ремнем гимнастерки и становятся в строй.
- Смирно! - командует старшина, когда все солдаты стали в строй и, прохаживаясь перед строем, придирчиво осматривает солдат.
Но и старшина сегодня снисходителен, ни к чему не придравшись, командует: "Рота-а, на-пра-во! Ша-гом марш!" И рота печатает шаг, идет к кухне.
На ужин сегодня перловая каша с тушенкой и чай. Повар ловко разбрасывает солдатам по котелкам кашу и покрикивает на замешкавшихся.
Некоторое время слышен только скрежет ложек о стенки алюминиевых котелков да мерное посапывание.
После ужина собираются в отведенном месте для курения, и начинаются воспоминания о прошлом, мечты о будущем, не задевая сегодняшний траурный день, хотя его никто и не объявлял, но придерживаясь христианским обычаям, зародившихся с незапамятных времен, солдаты свято чтут своего товарища.