- Девочки, подъем! - во все горло закричала Вера. - Я вам свежайшую новость объявляю! Полина с парнем во сне целовалась!
- Ха-ха-ха, охо-хо! - хохотала она, хватаясь за живот.
- Где, когда? - протирая глаза спросонья, спрашивала Шура. Девчонки молча уставились на Полину, ожидая от нее разъяснений.
- Это правда? - прервав молчание, спросила ее Дуся и выжидающе смотрела на нее.
- Правда, - призналась Полина и почувствовала, как лицо заливает краска.
- Бедняжка, - произнесла со вздохом Дуся. - Вот этого еще не хватало!
- Почему бедняжка? - не согласилась с нею Шура. - А по мне самая счастливая. Любовь - это счастье.
- Счастье тогда, когда любовь обоюдная, а если только с одной стороны, то какое же тут счастье, - серьезно говорила Дуся. - Это не любовь, а одни страдания. Да, можно ли вообще верить в любовь в современное время? Кругом военные, а они, как известно, сегодня здесь, а завтра там. Сорвал свое и поминай как звали! А ты потом вспоминай летние лунные ночи.
- Ты не права, Дусь! Любовь не подвластна ни времени, ни обстоятельствам, возникающим вокруг людей, - не согласилась с нею Шура. - По-твоему, если идет война, то и любить нельзя. Любовь - это жизнь, и в военное время она должна проявляться, как всегда, если не сильнее.
- Я как-то читала про Чингис-хана, который издал приказ, чтобы его воины уничтожали все русское мужское население, даже не жалея младенцев. Он свою жестокость объяснял тем, что со временем, когда подрастет новое поколение, оно начнет мстить за своих отцов и дедов. Снова наступит неспокойное время, снова начнутся войны. И кто знает, кто победит. Видите, как монгольский предводитель смотрел далеко вперед.
- К чему ты это нам рассказала? - спросила Мотя, перебив ее.
- К тому, что мы остаемся в ответе за возрождение русских людей, которых, ох, как мало останется после окончания этой жестокой войны.
- Ты хочешь сказать, что после войны нам надо держать одного мужика на десять баб, как того петуха? - спросила с сарказмом Дуся. - Да наши женщины такому петуху все хозяйство с внутренностями вырвут. Ты что, женщин наших не знаешь. Это тебе не мусульманки, а чистые, настоящие христианки, хотя в бога и неверующие.
Шура видит, что ее не понимают, отвернулась с обидой и замолчала. В амбаре наступила тишина, но она оказалась непродолжительной, так как затронут был самый злободневный жизненный вопрос - любовь.
- А все же вы не правы! - снова раздался голос Шуры. - Кто из нашего поколения не заимеет ребенка, тот в старости жить и умирать будет в одиночестве, а это, ох как трудно.
- Так ты что, Шур, предлагаешь нам перекинуться к солдатам, пока они здесь, - с насмешкой в голосе спросила ее Мотя. - Какая же это любовь, это смахивает на... Не буду говорить. Сами догадаетесь.
- Любовь наша давно на фронте, пот да кровь в окопах проливает, и сколько еще будут проливать одному богу известно, - говорила Шура, меняясь в лице. - Еще годик два и останетесь пустоцветами, как цветущий сад после заморозков.
- Да, пока есть возможность встретить своего симпатягу, - продолжала говорить Шура. - Через два три года такой возможности уже не будет, и даже надежды не останется, а это для женщины, стать одинокой, страшно. Через несколько лет вы сами поймете.
- Ладно. Хватит тебе нашей судьбой гадать! - не выдержала Дуся. - Жизнь наша только началась, и еще неизвестно, как она сложится, а ты нам заранее предрекаешь страшную старость. Люди же живут... Вон тетя Люба, всю жизнь живет одна и катается как сыр в масле. А Мария Клявина только и слышит, мат - перемат да и кулаки достаются, вся уж высохла, как былинка стала. Как еще на ногах держится. Вот вам и любовь, вот вам и судьба.
17
После митинга, где единогласно было принято письмо Баброводворского райкома ВКП(б) и райисполкома Курскому обкому ВКП(б), облисполкому и редакции газеты "Курская правда" девчонки, еще не остывшие от митингового возбуждения, громко разговаривали, поджидая военных, пообещавших прийти к ним с баяном.
Волновались все. Даже пожилые женщины, стоявшие особнячком, и о чем-то возбужденно разговаривали между собой, то смеясь во весь голос, то замолкая.
А что касается девчонок, гак они, как сороки, без умолку стрекотали одна перед другой. Ведь в их молодой жизни такое случалось не часто. Под балалайку они уже танцевали, а чтобы под баян - впервые.
В селе был баян, и даже струнный оркестр часто играл в клубе, но они тогда были подростками и естественно, на танцы не ходили.
А тут баян и настоящие кавалеры.
А на митинге... Не кто иной, а сам представитель обкома и военный, видать, большой начальник перед всем собравшимся народом хвалили их за добросовестную работу, за досрочное окончание работ на отведенном участке и даже обещали награды.
Военный при выступлении так и сказал: "За активное участие в строительстве так необходимой для фронта дороги и хорошую организацию работ командованием фронта предоставлены многие из вас к правительственным наградам".
А теперь еще решили порадовать девчат танцами.
Девчонки их ожидали с нетерпением, а еще с большим нетерпением ждали солдат, они так за эти годы соскучились по настоящим молодым парням.
Готовиться они начали еще с раннего утра: гладили свои уже видавшие виды ситцевые платья, кофточки, юбки, накручивали, кто как мог, и так пока прекрасные волосы, подводили угольком брови, и, что главное, без причины смеялись, мотаясь по выгону у своей "ночлежки".
- Шура, ты последняя гладила? - спрашивала Оля.
- Я, а что?
- Утюг совсем затух!
- Не знаю, когда я гладила, был горяч.
- Конечно, был горяч, когда ты гладила, а теперь остыл. Сама погладила и ладно, а надо думать и о других. Тебе долго было углей подложить!
- А я подумала, что больше никому не понадобиться, - ответила Шура, и, повернувшись, пошла по своим делам.
- Девочки, ну как, платье к лицу? - крутясь перед подругами, спрашивала Полина.
- О, настоящая королева! - восхищалась Мотя.
- Платье хорошее, - подтвердила Дуся. - Оно тебе идет как к лицу, так и по фигуре. А где ты его взяла? Я что-то его на тебе не видела до настоящего времени.
- Да это ты забыла. - Я его надевала несколько раз. Мама выменяла за пшено у одной из беженок. И я его одевала только по большим праздникам.
- А сегодня что, большой праздник? - спросила ее Вера.
- А как же! Митинг, по-твоему, ничего не значит? - повернувшись к Вере, сказала Полина. - Ты знаешь, людей там сколько будет? И что же, они придут туда в рабочей одежде?
- В рабочей не придут, я с тобой согласна, но и такое дорогое платье не наденут, - говорила ей Вера, а в душе ее брали завидки, что у нее нет такого платья и она будет выглядеть хуже подруг. От этого она злилась и говорила им всякие колкости. - Знаем, зачем оделась в такое платье, - с пренебрежением говорила она, оглядывая Полину.
- Зачем? - спросила Полина, хотя заранее знала, что ответит ей Вера.
- Перед лейтенантом выхвалиться хочешь! Вот для чего ты его одела! - Завлечь хочешь!
- Ну, а если и так, тебе что от этого? Ты что, ревновать надумала?
- Вот нужен мне!
- Девчонки! - прикрикнула на них Дуся. - Поругаться надумали? Вдали от дома друг за дружку держаться надо, а они ругань затеяли. Не стыдно вам!
- А что далось ей мое платье? Настроение испортила, - буркнула Полина и пошла во двор.
В "ночлежке" наступила тягостная тишина: вроде ничего серьезного не произошло, а неловкость чувствовалась у каждого, кто слышал разговор Полины с Верой, особенно было неудобно перед Полиной, которую Вера обидела зря, а они ее подруги молчали, когда та говорила несуразицу, и во время не вмешались в эту ничем не оправданную перебранку - ни жестом, ни словом.
Настроения, доходящего до бурной веселости, как было с утра, им теперь не поднять до самого митинга, а может случиться и так, что и митинг не поможет, - Дуся поняла это по поведению девчонок и решила выправить создавшееся настроение в коллективе.