Ивановка? «Так вот, значит, как мы сюда попали», — подумала Дина. — Я шла за продуктами, — сказала она, — хотела обменять на вещи, а меня почему-то схватили как партизанку.
— Эх, милая моя, — услышала она старушечий голос, — дело твое, как и наше, — дрянь. — И старуха закашлялась.
Глаза Дины стали привыкать к темноте, тем более, что она не была полной, как показалось вначале: в тонкие щели сарая проникал слабый, рассеянный свет. Дина увидела много людей, человек пятнадцать, двадцать, а может быть, и двадцать пять: одни из них сидели, другие лежали на полу.
— Чего стоишь, успеешь еще настояться перед дулом винтовки, садись-ка лучше сюда, рядом с нами, небось, устала? — сказал, подвигаясь, мужчина.
«Сколько тепла и ласки в голосе этого человека!» — подумала Дина и села между ним и женщиной. Вдруг пискнул ребенок.
— Ребеночек? — удивилась Дина.
— Здесь все возрасты налицо, — сказал ее сосед, — от младенцев до стариков. Партизанское семя вырывают с корнем.
— А вы за что сюда попали? — спросила Дина.
— Ушли всей деревней в лес. Да нас, последних, немец перехватил, не успели далеко уйти.
Чувствуя смертельную усталость, Дина легла на земляной пол сарая. Воцарилось молчание. И ей и всем остальным, видно, не хотелось говорить, каждый думал свою тяжелую думу, каждый понимал: часы его жизни сочтены. Тишину нарушал чей-то резкий, простудный кашель, иногда начинал плакать ребенок, мать покачивала его, тихо и нежно утешала. Где-то в углу будто шелестели листья: то монотонно шептала молитвы старуха.
Дина отдалась своим мыслям. Она вспоминала Одессу, отца и мать, школьных подруг… потом Севастополь, своих саперов и молодого политрука. Андрей был ранен незадолго до оставления Севастополя и эвакуирован на Кавказ. И ей стало больно и страшно от мысли, что ее Андрей так никогда и не узнает, где она погибла, с честью ли умерла или в предсмертном страхе ползала у вражеских ног.
«Нет, я не стану ползать, — мысленно поклялась Дина Андрею, — не буду! Может быть, дрогну, — не знаю. Но только бы выдержать! До последней минуты я с тобой, Андрей, и ты поможешь мне…»
На дворе, видно, уже стемнело, так как в щели сарая больше не проникал дневной свет. Послышался топот солдатских сапог. Все встрепенулись и насторожились. Ближе… Ближе… Остановились у дверей.
— Немцы! — сказал кто-то. — За нами пришли.
И эта короткая фраза кинжалом ударила в самое сердце. «За всеми или за кем-нибудь? Может быть, за мной? — подумала Дина. — Начнут издеваться и пытать».. Сердце учащенно забилось, нервная дрожь прошла по телу, стало страшно.
Гитлеровцы громко переговаривались между собой. Слышно было, как часовой вкладывал ключ в замок, потом дверь широко распахнулась. Яркий свет фонарей ударил в глаза. Двое автоматчиков вошли в сарай и начали всех выгонять, подталкивая людей прикладами.
Закричал разбуженный ребенок, заплакала женщина.
— Что это, царица небесная! — испуганно всхлипнула старуха.
Немцы свирепо заорали, работая прикладами и наступая на людей, которые топтались у двери, не решаясь выходить.
— Проклятые бандиты, — процедил сквозь зубы сосед Дины и шагнул к двери; автоматчик сбоку ударил его прикладом.
Дина пошла вместе со всеми. Их конвоировали восемь автоматчиков.
Направились куда-то в сторону от деревни, в поле. Ночь была холодная, но ветер стих и прояснилось. Ярко мерцали звезды на темном высоком небе, луна еще не взошла.
«Звездочка, передай привет моему Андрею», — Дина стиснула зубы от душевной боли. Противная слабость подкосила ноги. Дина споткнулась, но тут же выпрямилась: «Выше голову! Ты умираешь за Родину, так умри же с честью, не позорь себя, не позорь своего Андрея. Ты родилась и выросла у моря, воевала вместе с моряками, так умри же, как умирают моряки!»
Дина не помнила, сколько времени шли, наверное, не очень долго. Спустились в какую-то балку. Внезапно перед ногами оказался ров. «Хальт!» — закричали немцы, но все и так остановились: ров преграждал путь, и сразу стало понятно, что именно сюда их вели.
Все сбились в кучу, инстинктивно прижимаясь друг к другу. Гитлеровцы закричали и начали разгонять людей, заставляя стать в шеренгу, лицом ко рву. Дина крепко сжала зубы, казалось, ее кровь уже заледенела. Вытянувшись и неподвижно застыв, ждала залпа.
В это время взвыла каким-то страшным, волчьим голосом старуха. Испуганный ребенок захлебнулся в плаче. Дина в смятении обернулась и увидела, как тощий крестьянин с острой бородкой заплакал бабьим голосом, бросился на колени и стал умолять фашистов пощадить ему жизнь: